Шабашник - Виктор Коллингвуд

Из окна друг за другом виднелись дома. Между потемневшими развалюхами с заколоченными окнами попадались и жилые дома — с выстиранным бельём во дворах и вскопанными грядками. Я высматривал жёлтые газовые трубы, но ни одной так и не увидел.

Мы остановились у дощатого забора, за которым виднелась железная крыша. Арсен коротко посигналил и выбрался из машины. Дом был небольшой, в три окна, с облупившимися наличниками и крытым крыльцом сбоку. Он выглядел получше тех развалин, что мы проехали, хотя один угол заметно просел.

Калитка отворилась изнутри, и Арсен окликнул хозяина:

— Гена, долго тебя ждать?

— Слышу я. Иду.

Уже по голосу я понял, кто это. Из-за створки вышел Геннадий — тот самый, которого я неделю назад встретил в квартире пропавшего Леонида. Увидев меня, он замер с рукой на калитке и хитро улыбнулся.

— А мы знакомы. Всеволод?

— Да. Кухню у вас смотрел.

Я почувствовал, как рубашка прилипла к спине. До этой минуты ещё теплилась надежда, что Арсен привёз меня к случайному продавцу, сбывающему ненужное жильё. Но передо мной снова стоял человек из шайки Тенгиза.

— Мир тесен, — хмыкнул Арсен. — Ну и что вы, договорились?

— Не сошлись, — ответил Геннадий, глядя на меня. — По оплате.

Я кивнул, радуясь, что он сам свёл разговор к деньгам. Геннадий скользнул взглядом по моей разбитой губе, но спрашивать ни о чём не стал; распахнул калитку и посторонился.

— Проходите.

До крыльца оставалось всего несколько шагов — за эти секунды нужно было собраться с духом и сделать невозмутимое выражение лица. Насколько Геннадия удивила наша встреча, я понять не мог: он шёл впереди, ни разу не оглядываясь. Но мне в этот момент хотелось одного — поскорее уехать отсюда и связаться с опером.

Несмотря на растерянность, у крыльца я притормозил. Нижние венцы на углу почернели, древесина выглядела трухлявой. Я поддел её ногтем — на ладонь посыпалась бурая крошка.

— Снизу венец гнилой, — сказал я.

— Подправишь, — отмахнулся Арсен. — Ты ж строитель.

Я стряхнул труху с ладони и осторожно поднялся по ступенькам, опираясь на перила. Геннадий придержал дверь, пропуская меня в сени. Арсен вошёл следом и встал за спиной.

— Смотри. Вот тебе и дом. Тенгиз сказал — Тенгиз сделал.

В передней комнате стояли стол под выцветшей клеёнкой, два стула и продавленный диван. У окна на тумбочке пылился старый телевизор с круглым переключателем каналов, на стене висели ходики с кукушкой. Увиденное наводило тоску: жить мне здесь совершенно не хотелось.

Геннадий распахнул дверь в смежную комнату.

— Здесь спать можно. Кровать оставим.

Я шагнул за порог и поднял голову. Над окном расплылось бурое пятно — полоса обоев отклеилась от стены и свернулась трубкой. Потолок в наружном углу тоже потемнел от сырости.

— Крыша течёт?

Тот нахмурился.

— Было дело. Железо поправить надо.

Ну конечно. Кровлю латать, нижние венцы менять. Мне же заняться–то нечем, и материала у меня полно. Твою мать, да чтобы привести этот дом в порядок, нужна бригада! Вот что они себе думают? Как тут жить-то? С утра добираться к заказчику, а вечером, вернувшись к ночи, латать собственный угол?

— Котла газового не вижу. Тут одной печью топиться?

— А чем тебе печь не угодила? — Арсен заглянул через моё плечо. — Ты мужик крепкий. Что, дров не наколешь?

— Так я ведь работаю, когда мне ее топить? А с водой как?

Геннадий провёл нас на кухню. У стены висел жестяной рукомойник, под ним стояло помойное ведро. Я ткнул пальцем в штырёк снизу — звякнув, вылилась тонкая струйка и тут же исчезла.

— Вода в колодце, дальше по улице, — пояснил Геннадий. — Да я покажу!

— То есть воду вёдрами таскать?

— А много ли её тебе надо? Ты же один.

Я опустил руку. В городе я в любую минуту мог открыть кран, отмыть от раствора инструмент, сполоснуть рабочую рубашку. Здесь же после смены предстояло сначала идти с вёдрами к колодцу.

— Ну, люди же живут, — вмешался Арсен. — Ты что, лучше других, а?

Он навалился плечом на дверной косяк. Геннадий открыл чугунную дверцу печи, предложил заглянуть: мол, тяга хорошая, трубу чистили. Спрашивать, кто и в каком году её чистил, я не стал.

Во дворе под навесом сиротливо теснилось несколько рядов дров. Геннадий носком ботинка пнул выкатившееся из поленницы полено.

— И дрова имеются. На первое время хватит.

— Потом самому машину заказывать?

— А как же. Тебе целый дом отдают. Или ты думал, к нему ещё и истопника приставят?

Я промолчал и направился к выходу. ОТ этих толку не добьешься, может, кто-то в деревне расскажет, как тут жизнь устроена…

Пока Геннадий вешал замок на входную дверь, за соседним плетнём показалась женщина с тяпкой в руках. Она разогнула спину и с любопытством посмотрела на меня.

— Здравствуйте. Подскажите, у вас газа в деревне нет?

— Нету, милый. Баллоны возим, а избы дровами топим.

— И вода только в колодце?

— Вон он, — махнула она тяпкой вдоль улицы. — Через два двора.

— А автобус где останавливается?

— Так он сюда и не заходит. До села пешком топать надо. По этой вот дороге километра два выйдет, там у магазина остановка. Утром да вечером бегает.

— Два раза в сутки?

— Ну да. Вам в город, что ли, ездить?

— Да, вот обстановку разведываю. Спасибо вам.

Я вернулся к «Жигулям». Арсен поджидал у открытой водительской дверцы. Геннадий вышел со двора и запер калитку.

— Ну, что скажешь? — спросил Арсен.

— Не годится мне этот дом. Воды и газа нет, два километра пешком до автобуса, потом ещё по городу с пересадками. Мне по заказам ездить надо, инструмент тяжёлый.

— Да тут близко. Мы ж мигом долетели.

— На твоей машине, Арсен. Своей-то у меня нет.

— Другие живут — и ты приспособишься.

Ему, понятно, плевать, как я зарабатываю на кусок хлеба. Не ему ведь спозаранку месить грязь до трассы с ящиком инструмента на плече. Я опёрся ладонью о крышу машины, пережидая приступ тупой боли под рёбрами.

— Ты послушай сюда, — нахмурился он. — Квартиру переписываешь — списываем твой долг. Получаешь дом плюс два миллиона сверху на руки. Уяснил?

— Не поеду я сюда. Мне в городе жить надо.

Арсен криво усмехнулся и повернулся к подельнику:

— Передай Тенгизу, что клиент упирается. Не по нраву ему хоромы.

— Передам, — кивнул тот. — Не беда. Дом хлеба не просит, подождёт.

Они говорили обо мне в третьем лице, будто меня тут уже не было. Сдержавшись, я не стал отвечать Геннадию, и снова