Чертеж и порох - Роман Тард

Листы шли опечатанным пакетом, пакет — в планшете, планшет — под головой, и трое суток в теплушке я спал на нём с людьми, которых видел впервые и больше не увижу. На третьи сутки поезд стал у водокачки, где становятся все, — воду он там берёт по расписанию, а отметку в предписании мне поставил комендант станции ещё накануне, и дальше я должен был уйти следующим, через двое суток, тем же порядком. От водокачки до Ольховки восемнадцать километров просёлком, и суток у меня было ровно двое.

Возчик был мальчишка лет четырнадцати, в отцовском полушубке до пят, и он молчал восемь километров, а перед самым поворотом на Кузьминское спросил, не встречал ли я в Сталинграде Селиванова Петра Ильича.

Я сказал, что не встречал.

Он сказал, что это дядька его по матери, что от него нет ничего с августа и бумаги тоже нет, а теперь, говорят, пленных взяли много и списки будут, — и выговорил это ровно и не глядя. Про то, что там всё кончилось шесть дней назад, он знал точнее меня: у них в Кузьминском радио, и сводку читали два раза. Просёлок от водокачки зимой держат санями, а не ногами, и первые четыре километра я шёл по колее, проваливаясь одной ногой в след и другой в целину, пока меня не подобрали; от Кузьминского оставалось шесть, и они у меня заняли часа два, потому что дорогу перемело в двух местах и обходить пришлось верхом по насту.

Деревня открывается сразу, без подступа: поднимаешься на бугор, и она вся внизу, в одну улицу. Пока спускался, я сосчитал две вещи: топилось из тридцати одной трубы девятнадцать, а заколочено было одиннадцать окон.

Дом стоял пятым от края, с той стороны, где колодец. Ноги пошли к нему сами, ещё до того, как я разобрал, который он.

На дворе никого не было. Дверь в сени примёрзла, я взял её снизу и приподнял, и она пошла.

В избе было тепло и темно, пахло варёной картошкой, дымом и мокрой шерстью, и первая, кого я увидел, была девочка лет двенадцати, сидевшая на лавке с ножом и чистившая картошку в чугун; она подняла на меня глаза, не закричала и очень тихо позвала: «Мам». Между сенями и избой у них низкая притолока, ниже головы на два пальца, и я под ней нагнулся, входя.

Мария Фёдоровна вышла из-за перегородки в этот самый момент, вытирая руки о фартук, и остановилась в двух шагах, и смотрели мы друг на друга долго — ровно до той секунды, когда становится ясно, что будет дальше.

Потом она сделала два шага и взяла меня руками за лицо — обеими, за щёки, снизу вверх, как берут ребёнка, — и держала так, ничего не говоря.

Лицо она узнала сразу.

* * *

Она накормила меня картошкой, солёными огурцами, хлебом пополам с чем-то и чаем из сушёной моркови, села напротив и стала смотреть, как я ем.

Сама к еде не притронулась.

Ложку она положила слева от миски.

Я взял её правой, потянувшись через миску.

Она это увидела и налила мне чаю.

— На полке жестянку достань, — сказала она через минуту. — Верхнюю.

Полка была высокая, жестянка стояла на верхней, у самой стены. Я встал, потянулся, снял, поставил перед ней.

Она поблагодарила, а на руку мою посмотрела так, как разглядывают вещь, принесённую из чужого дома.

В жестянке был сахар. Она отсыпала мне в ладонь и убрала жестянку обратно, и я понял, что доставал я не сахар.

Спрашивала она всё то, что спрашивают, и ни разу — то, что хотела. Ранен ли. Кормят ли. Тепло ли одевают. Где ночевал последний раз в доме.

Я отвечал коротко: не ранен, кормят, одевают, а в доме ночевал в октябре, у хозяйки, на печи, полторы ночи. Она слушала и переспрашивала не так, как спрашивают, когда хотят знать.

Про войну за все сутки она не спросила ничего.

Сестра сидела в углу и чистила картошку не переставая, и я спросил у неё, как в школе. Она ответила, что школы нет с осени, ходят в Кузьминское через день, и что это не очень далеко.

Больше мы с ней не разговаривали ни разу. Я ей не брат, объяснять ей это было нельзя, и лучшее, что я мог, — не лезть с братскими разговорами, которых у нас с ней не было.

Мария Фёдоровна помолчала, помешала в чугуне и спросила, не поворачиваясь:

— Куда ты в девять лет ножик спрятал, помнишь?

Я держал кружку и смотрел в неё.

— Не помню, — сказал я.

Она поставила крышку, вытерла руки и села.

— И я не помню.

Это была неправда. Она помнила. И она соврала мне первой, чтобы мне не пришлось врать ей второй раз.

Больше она меня в тот день ни о чём таком не спрашивала.

После обеда она ушла в колхоз на два часа, потому что бабы возили солому и без неё там не обходилось.

Я наколол дров и вычистил снег от крыльца до колодца. Дров было мало: поленница на неделю, и я расколол всё, что лежало, и после этого колоть стало нечего.

Вернувшись, она посмотрела на поленницу и сказала, что колю я не так, как колол отец, и что это ничего.

Я спросил, как колол отец.

Она показала — не рукой, а всем корпусом: он ставил чурбак не прямо, а с наклоном, срезом к себе, и бил не сверху, а чуть от себя, и от этого полено уходило в сторону, а не под ноги.

Я попробовал. Вышло с четвёртого раза.

С четвёртого пошло вдвое быстрее, и до темноты я успел расколоть ещё и то, что лежало под навесом и до чего доходить не собирался.

Она это видела и ничего не сказала.

А ночью, уже лёжа, я сообразил, что за целый день выучился одной вещи и выучился ей ровно так, как написано в моих же листах: мне показали руками, я сделал сам, и меня поправили на месте.

Среди сорока способов, которые