ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
Нагрев оставался предположением, а наугад тратить деньги не хотелось и мне.
— Тогда сначала съезжу к Ушакову, — решил я. — У него с латунью работают не первый год. Может, там с подобным сталкивались.
— Поезжай, — разрешил Голутвин. — Только расходов на меня не записывай. Пока причины нет, платить не за что.
Я попросил Наталью Гавриловну сделать выписку из книги партии: номера повреждённых ящиков, количество треснувших патронов и соответствующие плавки. Затем взял несколько негодных гильз из седьмого ящика, целые патроны из конторской пачки той же плавки и солому, которую мы вытащили из щелей днища. Когда выписка была готова, я уложил образцы и бумаги отдельно и отправился на фабрику.
К вечеру я добрался до самоварной фабрики Ушакова: она катала нам лист, а её старый медник Савва Лукьянович лил для него латунь. Капитон Гаврилович оказался в конторе, где разбирал бумаги вместе с приказчиком. Увидев меня, он отложил счёты и поднялся из-за стола:
— А, Курбатов! Я уж думал, не дождусь. По городу говорят, будто лист мой гнилой. А мы каждую партию по вашей мере принимали!
— Потому и приехал, Капитон Гаврилович, — ответил я. — Хочу показать, что обнаружил. И заодно разобраться, отчего это произошло.
Я разложил на столе привезённые вещи: две гильзы с треснувшими горловинами, целую из конторской пачки, выписку Натальи Гавриловны и несколько соломинок, вынутых из днища ящика.
— Лист один, — объяснил я. — И плавка одна. Только лежали в разных местах. Те, что стояли у лошадей, — каждая пятая с трещиной.
— У каких ещё лошадей? — Ушаков нахмурился.
Я коротко объяснил, как Демьян пустил лошадей в сарай и почему четыре ящика оказались возле коновязи. Ушаков проверил по выписке номера плавок.
— В шести остальных всё чисто? — спросил Ушаков.
— В выборке, — поправил я. — Седьмой вскрыли целиком — сто восемьдесят восемь с трещинами. Причины не знаю, за тем и приехал.
В этот момент в контору заглянул Савва. Он принёс какую-то ведомость, но, заметив на столе гильзы, остановился:
— Это чего у тебя, Иван Тимофеевич?
— Патроны, — ответил я. — Горловины потрескались после хранения.
Старый мастер взял одну гильзу, повернулся к окну и поднёс её к свету. Потом провёл ногтем вдоль трещины.
— У лошадей, говоришь? — спросил он, видимо услышав последние слова нашего разговора.
— Две ночи, у коновязи, на соломе, — подтвердил я.
Савва ещё раз осмотрел гильзу:
— Порох что?
— Сухой, — ответил я.
— Сырость латунь не рвёт, — заметил он. — А в конюшне самовар не держат. Лопнет. От навозного духа.
— А почему лопнет? — спросил я.
— Кто ж его знает? — Савва положил гильзу. — Ещё дед велел готовые самовары от хлева уносить.
Ушаков кивнул:
— Верно говорит. Бывало, мужик купит самовар, поставит в конюшне, а к осени привозит обратно. По шву трещина. У кого самовар в конюшне стоял, у того к осени швы и пошли. Потому и не держим.
— И что делаете с такими? — поинтересовался я.
— Смотрим, можно ли перепаять, — пожаловался Ушаков. — Иногда корпус целиком менять приходится. Покупателю уступку даём, если не совсем испортил. А иной ещё и на ярмарке разболтает, будто мы плохую работу продаём.
Я придвинул к себе повреждённую гильзу. Примета Саввы оказалась куда полезнее, чем можно было ожидать. Оставалось понять, что общего между вытянутой гильзой и паяным самоваром.
— Капитон Гаврилович, шов после пайки молотом проходят? — спросил я.
— Проходят, — ответил за него Савва. — Для крепости. Потом опять в горн.
— И всякий раз одинаково? — уточнил я.
Ушаков не сразу ответил. Посмотрел на мастера, затем пожал плечами:
— Каждый на свой глаз греет. Одинаково ли — кто ж скажет. Один подольше подержит, другой раньше вынет. У всякого рука своя.
— А если после молота недогреть? — спросил я.
— Металл жестковатым останется, — ответил Савва. — Под молотком чуешь.
— А если шов уже готов и больше его не трогают? — спросил я.
Савва задумался:
— Тогда не всегда заметишь.
Я положил рядом целую и треснувшую гильзы:
— У нас похожая история. Гильзу вытягиваем на прессе за пять переходов. После каждого нужного перехода металл отпускаем, а горловину тянем последней. Потом её уже не греем. Так в моём листе и записано.
Ушаков посмотрел на горловину повреждённого патрона:
— Думаешь, от вытяжки?
— Думаю, что после неё в металле что-то остаётся, — предположил я. — И у вас после молота тоже, если не догрели.
В прежней жизни это называли остаточным напряжением. Холодная обработка оставляла в металле внутренний натяг, словно во взведённой пружине. А в конюшне латунь могла подвергаться ещё и воздействию аммиака — его испарения образуются при разложении конской мочи. Влажная аммиачная среда особенно опасна для напряжённой латуни: в ней могут появляться трещины.
Выходило, что дело могло быть не только в хранении, но и в том, насколько хорошо отпустили металл после вытяжки. Пока это оставалось предположением. Проверить его предстояло опытом.
— А делать с этим что думаешь? — спросил Савва.
— Попробую отпустить горловину, — решил я. — Нагреть несильно, без каления, чтобы снять натяг, а донце оставить холодным. Капсюль уже стоит, и лишнего жара ему давать нельзя.
— Весь патрон греть не станешь? — спросил мастер.
— Нет, — покачал я головой. — Только горловину. Опущу её в расплав, а донце буду держать в воде.
Савва потёр подбородок:
— Шов на самоваре лудят в олове. Олово латунь не портит.
— Вот с олова и начну, — согласился я. — Потом попробую свинец. Он плавится при большем жаре. Сделаю несколько партий, выдержу возле навозной кучи и посмотрю, где трещины перестанут появляться. А не перестанут — значит, причина другая.
Капитон Гаврилович снова взял гильзу. Некоторое время рассматривал трещину, после чего повернулся к Савве:
— Ты ведь говорил, что после молота отпускать обязательно? А всё равно привозят лопнувшие.
— Отпускаем, — буркнул Савва. — Да жар у всякого свой. Один корпус своё взял, другой недобрал. Пока оба целые — поди отличи.
Ушаков отложил гильзу и сел за стол:
— Вот с этим у меня беда, Иван Тимофеевич. Самовары в деревни уходят сотнями. Все новые, полуда хорошая, швы осмотрены. А осенью один мужик везёт обратно, другой. И попробуй разбери, какой из тысячи не выдержит. За товар уже заплачено, покупатель недоволен, приходится уступать.
— Значит, проверять нужно до продажи, — предложил я.
— Ты мне каждый самовар в конюшню поставить предлагаешь? — не понял Ушаков.
— Нет, — возразил я. — Из