Двадцать два несчастья – 10 - А. Фонд

Лариса Степановна сделала шаг назад за порог, но дверь не закрыла. Выставила телефон на громкую связь и из трубки пошел ор Ачикова:

— … вашу! Кто разрешил⁈ Кто санкционировал операцию⁈ У нас приказ: всех тяжелых — маршрутом в Йошкар-Олу! Кто его отменил⁈ Епиходов уволен, он не сотрудник больницы! Чемышева на пенсии! Самарцев, ты меня слышишь⁈ Это незаконный допуск к операции, самоуправство и подлог, если вы его сейчас в журнал штатным хирургом запишете! Двести восемьдесят шестая, триста двадцать седьмая — хотите сами потом следователю объяснять, кто у вас там ночью резал? Я уже звоню в Минздрав, в Росздравнадзор и в прокуратуру! Утром у вас будет проверка! Кто санкционировал⁈ Кто⁈ Да я… — Он сорвался на визг и концовку мы почти не расслышали.

Николай Борисович не поднимал головы. Он смотрел на монитор и держал руку на капельнице с физраствором, не убирая.

— Лариса Степановна, — сказал я, не оборачиваясь от стола. — Передайте Сергею Кузьмичу дословно: пациент доставлен в состоянии геморрагического шока третьей степени. Транспортировка невозможна из-за нестабильной гемодинамики и угрозы остановки кровообращения. Операция выполняется по жизненным показаниям, статья одиннадцатая ФЗ-323. Состав бригады и принятое решение будут отражены в журнале. И закройте, пожалуйста, дверь, потому что — повторяю! — у нас открытый живот!

— Сергей Николаевич, он же кричит, что мы все…

— Закройте дверь! — рявкнул я так, что даже под наркозом пациент беспокойно дернулся.

Лариса Степановна кивнула, охнула, попятилась за порог и захлопнула дверь. Из коридора крик Ачикова стал глуше, но не прекратился. Он сыпал статьями, но криво и невпопад, так что я выкинул его угрозы из головы.

И начал удалять. Вот только успел сделать лишь одно движение, чтобы выйти на селезеночную ножку, и в тот же миг монитор сменил тон: тонкий ровный писк перешел в высокий и прерывистый.

— Сережа, — сказал Николай Борисович. — Сорок. Тридцать пять. Я его теряю.

Тридцать пять систолического давления — край. Ниже этой границы кровь перестает нормально доходить до мозга. У нас оставалось десять секунд, может, пятнадцать, после чего мозг умрет, а вместе с ним…

В следующее мгновение в правом виске у меня хлестнуло острой болью, и перед глазами кровавыми кругами развернулось системное предупреждение:

Внимание! Угроза остановки кровообращения: 91%.

Критическая ситуация. Активация резервного протокола…

Разблокирован модуль топографической визуализации.

Расчетное время работы: 2 минуты.

Предупреждение резко сменилось отчетливой трехмерной картинкой: передо мной появилась полупрозрачная трехмерная модель брюшной полости парня. Селезеночная ножка пульсировала красным — там продолжало лить, несмотря на пакеты. В основании петли тонкой кишки, в брыжейке, светилась желтым вторая точка — там, где Система обнаружила еще один источник, замаскированный селезеночным. Безопасные коридоры доступа к ножке и к брыжейке подсвечивались зеленым.

Понятно.

У парня было не одно кровотечение, а два. И оба у меня теперь перед глазами.

Через трехмерную модель Система показала мне селезеночную ножку — ворота селезенки, где сходились ее сосуды. Зеленый коридор лег туда, где можно было наложить зажим с минимальным риском задеть хвост поджелудочной.

Я не стал спорить с подсказкой и защелкнул зажим.

Попал чисто, осознавая, что без Системы провозился бы втрое дольше, теряя драгоценные секунды. И не факт, что попал бы с первого раза.

— Возьмите и держите, — сказал я Александре Ивановне. — Не отпускайте, пока я не скажу.

Она взяла зажим обеими руками, удерживая его в той же позиции.

— Николай Борисович, — продолжил я, не отрываясь от стола. — Не давайте ему уйти. Адреналин для сердца, и все, что льется в капельницах, — в вену. Я закрою сосуды, вы держите давление.

— Держу, — коротко отозвался анестезиолог.

В этот момент у меня началась гипогликемия после ресурсозатратной активации трехмерной картинки, но я устоял. Николай Борисович понял с полувзгляда и краткой командой отправил ко мне Полину. Та приподняла маску и вложила мне в рот конфету.

Во рту стало сладко, круги перед глазами и шум в ушах ушли, я пришел в себя, а дальше пошла знакомая механика: зажать сосуд, перевязать, пересечь, снова зажать… и все повторить со следующим сосудом, чтобы отсечь мертвый орган от живого тела. Потом со следующим…

Когда ножка была закрыта окончательно, я забрал у Александры Ивановны зажим. Только тогда она расслабила пальцы.

Селезенку все равно было не сохранить, так что она ушла в лоток.

— Ревизия.

Александра Ивановна молча сдвинула крючки, открывая мне левое подреберье, область желудка, хвоста поджелудочной и верхние петли тонкой кишки. Желудок цел. Хвост поджелудочной не задет. Левый купол диафрагмы цел. Кишечник розовый.

И тут я увидел вторую проблему.

В брыжейке тонкой кишки, в складке ткани, где к кишке идут сосуды, темнела гематома. Внутри нее продолжала сочиться тонкая струйка крови. Не катастрофа, но сама не остановится.

— Печень цела. Желудок цел. Брыжейка кровит.

— Систолика семьдесят.

— Слышу. Сейчас закрою.

Я нашел источник — небольшой надрыв сосуда у основания кишечной петли, скорее всего, от того же удара, который расколол селезенку. Кровь не била фонтаном, но упрямо сочилась в брыжейку, раздувая темную гематому между ее листками.

Прихватив сосуд зажимом, я прошил и перевязал. Подождал несколько секунд. Сухо.

Гематома осталась — сама она никуда сразу не денется, — но больше не росла. А значит, главное мы сделали: закрыли второй источник.

— Александра Ивановна, зажим обратно.

И она подала зажим раньше, чем я закончил фразу.

— Систолика семьдесят пять, — сказал Николай Борисович. — Дальше будет хуже, если не доберемся до крови.

— У нас есть кровь? — спросил я.

— Эритроцитарная масса — одна доза, — ответил он. — Плазмы нет.

Эритроцитарная масса — это концентрат красных клеток крови, почти без жидкой части. А плазма — как раз жидкая часть крови, в ней находятся белки свертывания. Без нее кровь после большой кровопотери и физраствора начинает сворачиваться все хуже. У нас плазмы не было. И крови, считай, тоже.

Николай Борисович смотрел на монитор Сотникова. Цифры там снова поползли вниз.

— Тогда свою, — сказал он. — Ту, что успели собрать чистой. Через марлю. Иначе он до утра не доживет.

Я кивнул.

Фролова уже разворачивала марлю над стерильной банкой, а Александра Ивановна ей помогала и подсказывала.

Реинфузия — это когда пациенту возвращают его же кровь. Мы собирались использовать собранную из брюшной полости. В нормальной