Чертеж и порох - Роман Тард

— Не выбрасывайте, — сказал он. — Спинка на месте, заголовник на месте, киль на месте. Мёртвая зона меньше, а не пропала. Выбросите — через месяц вам её найдут.

Я стоял и молчал: за полтора часа в воздухе я успел решить, что понял машину, а понял только то, что она другая.

— Тогда урезать, — сказал я. — С шести строк до двух.

— Вот это пишите.

— А другая половина опаснее.

Он спросил чем.

— Раньше превышение после захода не восстанавливалось никогда. За тебя решала машина. Теперь восстановится. Иногда.

Кобзев достал папиросу и не закурил.

— «Иногда» — это где убивают, — сказал он.

— Да.

Кобзев спросил, что я сделал при условной атаке. Я сказал про палец.

— Пневмоспуск мёрзнет, — сказал он. — Врёт на десятые доли секунды. Электроспуск не мёрзнет, зато у него контакты и провод. А руки у всех ваших мёрзнут одинаково, и про это на заводе не пишут.

Он покрутил папиросу и убрал обратно в коробку.

— Запишите. Слово в слово. Мне после вас выпускать на них других.

* * *

Опытную машину я видел один раз издали и близко не подходил: не полагалось. Она стояла в другом конце, при ней были свои люди, и все ходили вокруг неё с бумагами.

В конце марта Руднев заговорил про неё в цеху при троих сразу, встав так, чтобы слышали все: никто здесь не имеет права рассказывать, какая она будет; кто скажет, что знает, — врёт или болтает, и его фамилию Руднев назовёт там, где такие фамилии называют. Троих я не знал. Они закивали и разошлись, а он постоял ещё немного и сказал уже мне, что цифры оттуда придут не на завод и не скоро.

Двадцать девятого марта он положил передо мной чистую тетрадь и сказал, что отзыв напишут без меня и напишут хорошо, а от меня нужны предложения к программе войсковых испытаний — утверждать её будут в ВВС, и потому она должна быть такой, чтобы её нечем было отклонить: что проверять в строевом полку, в какой срок, чьими руками, по какому бланку, с фамилией того, кто считает, и с основанием, по которому испытания прекращают досрочно.

В первых числах апреля Руднев принёс машинописную выписку. Постановление было от тридцать первого марта. В строке про форсированную мощность стояло, что мотор может работать без ограничений времени.

— Теперь не считаем? — спросил я.

— На заводских полётах — нет. В части доведут своим приказом.

Временной предел сняли; пределы по температурам головок и масла остались: смотри на приборы, а минуты больше не считай. Про причину он сказал в двух предложениях, и оба были про клапаны и свечи, а слова «фронт» не прозвучало ни разу. Я сидел над чистой тетрадью, и у меня в голове рушился десятый месяц сорок второго года.

Тетрадь. Счёт. Ответ после посадки. Владелец числа, которого нет в кабине.

Считать стало не по чему.

Я стал прикидывать, что из написанного за тот десятый месяц уцелеет.

Тетрадь механика уцелеет: он и дальше будет записывать, только записывать другое.

Доклад лётчика после посадки уцелеет и станет даже нужнее прежнего, потому что температуры головок и масла не обязаны ждать пятой минуты, а заметить их может лишь тот, кто сидит в кабине.

А сам счёт — нет.

Счёт был у меня главным. На нём держались восемь занятий из восьми, на нём держался спор с Мещеряковым, на нём держался рапорт, который он подал и забрал. Человек, у которого отняли счёт, приходил ко мне двадцать восьмого июня и спрашивал, что ему теперь делать, и я тогда сумел ответить.

Теперь счёт отняли у меня, и отняли приказом, потому что он сделался не нужен.

Я сидел над тетрадью и считал, сколько человек за десять месяцев выучились считать минуты. Выходило за двадцать. Выучились они правильно, переучивать придётся всех, и переучивать буду не я.

— Мотор довели, — сказал Руднев. — Писанина тут ни при чём.

Во втором варианте программы одной графой стало меньше.

Писал я её три недели, за столом в бюро Свиридова, при лампе с зелёным колпаком, и переписал четыре раза; выбрасывал не худшее, а то, что нельзя проверить, потому что пункт, под которым не стоит имени того, кто считает, в строевом полку живёт неделю, а потом его начинают выполнять на глаз. В первом варианте вышло сорок пунктов, во втором двадцать два, в третьем тринадцать; на тринадцати я застрял, потому что каждый был по-своему нужен, а вместе они составляли лист, который в полку не дочитают до конца.

В четвёртом осталось восемь, и восемь держались, а пять вычеркнутых я выписал на оборот, с пометкой, чего каждому не хватило.

Один из этих пяти я писал дольше всех и вычеркнул последним.

Писал я его четыре вечера, и каждый вечер он выходил короче и наглее предыдущего, потому что чем меньше у пункта оснований, тем увереннее приходится его формулировать. В нём было сказано, что машина с новым мотором окажется лучше немецкой на малых и средних высотах и что испытания надо строить, исходя из этого.

Я перечитал его и стал прикладывать к нему собственную мерку. Кто считает — никто. Чем мерить — нечем. При каком условии считать, что не подтвердилось, — условия нет.

Единственное основание у этого пункта было — что я знаю. И вписать это в графу источника я не мог ни одним словом, которое кто-нибудь прочтёт.

Я вычеркнул его и вынес на оборот с пометкой: «Не проверяемо. Основания не имеет».

Про этот пункт я один во всём Горьком знал, что он верен.

Вычеркнул я его сам, и вычеркнул правильно, и лежит он у меня на обороте по сей день вместе с четырьмя другими, которые были просто плохо написаны.

Отличить их на том листе нельзя ничем. В этом и всё дело.

Основание для прекращения я поставил третьим, потому что до последнего в таких бумагах доходят не всегда: испытания прекращаются, если за десять суток в полку не набралось ни одного заполненного бланка, — и означает это не то, что машина плоха, а то, что мой бланк для полка не годится. Восьмым стояло ограничение повторной атаки, переписанное под новую машину, где превышение восстанавливается иногда, и в графе «откуда взято» я поставил фамилию.

Горелов.

Руднев прочёл и спросил, живой ли.

— Нет.

— Тогда