Хирург из будущего - Федор Серегин

Спустили шлюпку. Морозов сел на вёсла, я и двое матросов с носилками взялись за борта.

— Давай, Илья Егорыч, греби.

Шлюпка закачалась на серой волне. В лицо летели брызги, холодно, пахло солью и дымом.

У борта «Княжны Ольги» нас встретил пожилой врач с замотанной щекой. Рукав халата в крови.

— С «Бравого»? — крикнул он сверху.

— Так точно! Судовой врач Туманов. Готов принять раненых!

— Слава богу. У нас перегруз, половина команды посечена осколками. Оперировать негде, качает. Есть тяжёлые.

— Спускайте! — скомандовал я.

Началась эвакуация. Сперва спустили на тросах троих на носилках — двое матросов и молодой офицер без сознания. Потом по штормтрапу сошли две санитарки: одна пожилая, вторая молодая, с косынкой на голове. Потом ещё раненые, ходячие.

Я не смотрел на санитарок до последнего. Руководил погрузкой, распределял места. Первый рейс, второй. На третьем Морозов взмок, но не жаловался. Мы работали.

И только когда последнюю партию подняли на борт «Бравого» и я сам полез по штормтрапу, то заметил: одна из санитарок стояла у борта и смотрела на меня.

— Вы врач? — спросила она.

Голос тихий, но не робкий. Скорее уставший, но твёрдый. Я обернулся.

Девушка лет двадцати пяти. Серая косынка сбилась на затылок, открывая светлые волосы. Лицо бледное, глаза серые, с красными прожилками от недосыпа. На щеке грязное пятно — кажется, копоть. Халат заляпан кровью и йодом. Сумка с красным крестом через плечо.

— Судовой врач миноносца «Бравый», — сказал я. — Семён Семёнович Туманов. А вы?

— Сестра милосердия Власьева Мария Андреевна.

Я чуть не споткнулся о палубу. Мария. Имя ударило в голову, и где-то в глубине чужой памяти отозвалась тёплая, смутная тень. Прадед помнил это имя. Или эту женщину. Или похожую на неё.

— Вам плохо? — она чуть нахмурилась.

— Нет, просто качка. — Я взял себя в руки. — Вы ранены?

— Нет, только устала сильно. Трое суток без сна.

— Тогда идите в кают-компанию. Там тепло, я распоряжусь, чтоб вас покормили. Потом поможете с ранеными, у меня рук не хватает.

Она кивнула. Я отвернулся и пошёл к Кольцову, который уже выстроил матросов для приёма раненых.

— Грузите в лазарет всех. Ходячих в кубрик, там места больше. Морозов, проследи.

— Есть.

Я оглядел палубу. «Княжна Ольга» осталась за кормой. Крен у неё был уже градусов пятнадцать, но экипаж ещё боролся за живучесть. Я подозвал сигнальщика.

— Передайте: «Следуйте во Владивосток. Держитесь на виду. В случае дальнейшего затопления сниму экипаж». Пусть знают, что мы рядом.

— Так точно.

Я вернулся в кают-компанию. Там уже лежали новые раненые: трое тяжёлых, один совсем плохой. И у стола стояла Мария Андреевна. Она держала в руках моток бинта и разглядывала мои инструменты.

— Вы позволите? — спросила она, кивая на раненого матроса с рваной раной плеча.

— Работайте.

Она развернула бинт быстро, ловко и без суеты. Движения точные, как у человека, привыкшего к перевязкам. Я молча смотрел несколько секунд, потом взял скальпель и подошёл к своему столу.

Работа пошла.

Где-то посреди ночи, когда последний раненый был перевязан, а тот, что был совсем плох, умер у меня на руках (осколок в печени, ничего нельзя было сделать), я вышел на палубу. Ветер стих, море стало спокойным. За кормой мерцали огни «Княжны Ольги», она ещё держалась.

Рядом остановилась Мария Андреевна. Она сняла косынку, и ветер тронул её светлые волосы.

— Вы хорошо работаете, — сказала она тихо.

— Вы тоже.

— Я знаю. Меня учили этому.

Я усмехнулся.

— Меня тоже.

Она помолчала.

— Спасибо, что взяли нас. Ещё немного и мы бы затонули.

— Не за что. Мы все здесь в одной лодке. Точнее, на одном миноносце.

Она чуть улыбнулась. Улыбка вышла усталая, но настоящая.

Я смотрел на море и думал: «Мария Андреевна, значит. Ну, здравствуй, первая женщина 1905 года. Посмотрим, что из этого выйдет».

Вода в машинном прибывала быстро. Миноносец всё сильнее валился на правый борт. На трапе я чуть не сорвался — ступени были скользкими от пара и масла, нога поехала, и я повис на поручне, едва не раскроив себе лоб.

— Помпу! — орали с разных сторон, перекрикивая плеск. — Помпу давай, мать твою!

Матросы хватались за леера, кто-то упал на колено, но тут же вскочил.

Чиж мокрый насквозь высунулся из люка по пояс заорал так, что перекрыл общий шум:

— Вашбродь! Не держим пробоину, пластырь отошёл!

Я сиганул в люк, даже не нащупывая скобы. Просто прыгнул в эту кашу из темноты и грохота. В машинном лампа на потолке мигала, захлёбывалась паром, и по котлам метались рваные тени. Вода стояла уже по пояс, и в пробоину, где разошлись доски, а парусина вздулась пузырём, с воем влетала ледяная волна.

Чиж держал фонарь над головой. Рядом возились двое: молодой совсем пацан, даже без бороды, и тот, что ныл в прошлый раз. Этот хоть злой был, а не испуганный. Доски ходили ходуном, молоток скользил в мокрых пальцах, а третий матрос, пожилой, тащил от котла поперечный брус и матерился себе под нос.

— Тряпки! Любые! — рявкнул я. — Шинели, робы, рубахи — всё в пробоину! Забивать, конопатить, чем угодно!

— Да где ж взять-то, вашбродь? — крикнул молодой.

— С себя сымай, дурья башка! В мундире на дно захотел⁈

Он замешкался на секунду. Я схватил с трубы чью-то промасленную робу и сам сунул в щель. Вода фонтаном ударила в лицо, солёная, обожгла глаза.

— Пробку! Живо!

Чьи-то руки — уже не разобрать, чьи — подали деревянную чурку. Я вогнал её поверх тряпья, пристукнул до треска. Молоток плясал в руке, но я бил ещё и ещё. Сзади матерился Чиж, подтягивая новую доску.

— Давай, родимая! — приговаривал он, загоняя клин под последний упор. — Держи, сволочь, держи!

Вода перестала хлестать, только булькала и плескалась где-то за переборкой. В машинном повисла та тишина, которая бывает после аврала: слышно, как дышат люди, как стучит пар в трубах, и больше ничего. Фонарь в