Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Сто двадцать шесть центнеров ушло в сентябре на озимый посев.

Двести сорок — обязательные поставки года.

Сорок восемь — в счёт старой недоимки, сверх текущих поставок, и это единственное, чего мы в этом году от старого долга откусили.

Сто шестьдесят пять — натуроплата МТС за работы.

Двести шестьдесят девять — возврат: двести десять району, пятьдесят девять Никольскому.

Триста семьдесят восемь — семенной фонд на яровые пятьдесят пятого.

Сорок пять — страховой семенной.

Двести десять — фуражный.

Пятьдесят два — натуральная выдача людям по трудодням.

Итого расхода тысяча пятьсот тридцать три.

— Остаток?

— Шестнадцать целых три десятых.

Я долго смотрел на эту строку.

Шестнадцать центнеров. Полторы подводы. На всё хозяйство, на сто с лишним дворов, до нового урожая — и не на еду даже, а на то непредвиденное, ради которого в марте, когда сойдёт снег и что-нибудь непременно окажется не так, придётся открывать закром и брать оттуда, и брать будет неоткуда больше.

И вот тут мне в первый раз за всю зиму стало по-настоящему видно, зачем она это писала.

Денежный проект я мог защищать на правлении сколько угодно, и защищал бы хорошо, потому что за месяц выучил его наизусть и знал наперёд, кто и что скажет; и меня могли слушать, а могли не слушать, и всё это было бы разговором, в котором побеждает тот, кто лучше говорит. А эту строку защищать было не надо и нельзя: с ней не спорят, её либо признают, либо нет, и всякое «а давайте ещё добавим натурой», которое я сам два раза произносил вслух в декабре, разбивалось об неё молча и без всякого моего участия, — и в этом, я думаю, и состоит вся разница между хозяйством, которое считает, и хозяйством, которое обсуждает.

Шесть подвод в ведомости стояли отдельно, без цифры.

«Второй заход отработан 24–26.XI.54» — и всё. Ни в центнеры, ни в рубли она их не перевела и переводить отказалась, потому что графы для такого пересчёта в апрельском соглашении нет.

А в самом низу, под чертой, шли три строки, которые я потом видел во сне.

Недоимка зерном: было двести четырнадцать, погашено сорок восемь, остаётся сто шестьдесят шесть.

Недоимка мясом, живым весом: был сорок один центнер, погашено шесть и восемь — это те две выбракованные коровы и три бычка, часть которых пошла в счёт старого, — остаётся тридцать четыре и две.

И третья.

Старый долг людям зерном за прошлые годы: семьсот восемьдесят центнеров. Погашено нисколько. Остаётся семьсот восемьдесят.

Про эти семьсот восемьдесят центнеров я думал с самого декабря, и думал не о том, как их отдать, — отдать их было решительно нечем, — а о том, как о них сказать. Всякий раз выходило, что сказать надо коротко, и всякий раз коротко не получалось, потому что за этой цифрой стояли не бумаги, а конкретные люди с фамилиями, которые её помнят, и часть из них к пятьдесят пятому году уже не работала, а часть умерла.

— Клавдия Никитична. А если…

— Нет.

— Я не досказал.

— Досказывайте, — она положила перо. — Только я уже знаю. Вы хотите перевести их в деньги и вписать в выплату.

Я хотел.

Я хотел этого с декабря, и придумал даже, как это назвать: «частичная компенсация по старым обязательствам». Слова получались гладкие.

— Нельзя, — сказала она. — И не оттого, что запрещено. Оттого, что это не одно и то же. Им должны хлеб. Дадите рубли — долг закроется в бумаге и останется в людях.

Лыков, сидевший всё это время у печки и не сказавший ни слова, тут кашлянул.

— Оно, конечно, — сказал он. — А только про семьсот восемьдесят на собрании всё равно надо сказать вслух. Целиком. И записать.

* * *

Правление собралось семнадцатого января, в понедельник, и собралось в полном составе, чего за весь год не случалось ни разу: пришли даже те двое, что в октябре голосовали против решения по льняному звену, и пришли, я думаю, именно потому, что впервые за много лет на этом столе должны были лежать не обещания, а деньги.

Проект я принёс свой, первый, написанный между Новым годом и Рождеством за четыре вечера, и в нём к распределению по трудодням стояло 59 728 рублей — и надо сказать прямо, что писал я эту цифру с удовольствием, какого не испытывал с марта.

Клавдия Никитична поделила при всех.

— Два рубля десять копеек. И пятьдесят четыре рубля с копейками остатка, которые никуда не денешь.

— Пусть в кассе полежат.

— Пусть. — Она отложила счёты. — Только вы мне сперва скажите, откуда взяты эти десять тысяч разницы.

Я знал откуда.

Десять тысяч в моём проекте были взяты из неснижаемого остатка — той суммы, которую мы с осени держали как деньги, ниже которых в кассе не опускаться, чтобы весной было чем платить за первую же работу.

— Из остатка.

— То есть из весны.

Я сказал, что можно и не из весны.

И предложил другое: срезать неделимый фонд. У нас в проекте на неделимый фонд и на средства следующей посевной стояло двенадцать тысяч сто сорок четыре рубля, а отдельной строкой — шесть тысяч четыреста очередного взноса банку. Мне казалось, что первую цифру можно подвинуть.

Клавдия покачала головой.

— Подвинуть можно. До полу.

— Какого полу?

— В неделимый фонд отчисляют не сколько хочется, а от десятой части денежного дохода до пятой. Десятая — это пол. Ниже нельзя.

Она посчитала на бумаге и показала.

Денежный доход у нас за год вышел девяносто семь тысяч двенадцать рублей — это всё, что пришло, без прошлогоднего остатка. Десятая часть — девять тысяч семьсот один. Пятая — девятнадцать тысяч четыреста два.

— В двух строках у нас восемнадцать тысяч пятьсот сорок четыре: двенадцать сто сорок четыре здесь и шесть четыреста банку. Это между полом и потолком. До пола можно забрать восемь тысяч восемьсот сорок три.

— До десяти тысяч всё равно не хватает.

— И после банковского взноса на посевную останется три тысячи триста один рубль. В апреле на них не купить льняное семя, потому что своего нет. — Она подчеркнула обе