Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
— Здесь стой! Тут свои нужны! — рыкнул капрал.
Позицию удержали. Потом ещё раз. Между этими двумя попытками неприятель успел обстрелять нас из пушек, разбить лафет соседнего орудия и убить артиллериста, который вертелся около него. Теперь артиллерист лежал поперёк тропы, и живым приходилось через него перешагивать.
Казалось, мы стоим здесь уже сутки, во рту пересохло, язык распух и еле ворочался, как выброшенный на берег кит. Я вытирал лицо рукавом и только размазывал грязь.
Справа мелькнули всадники, поднялся крик, ударили наши пушки. К Донцову прискакал офицер без шляпы, прокричал что-то с седла и умчался прочь. Поручик посмотрел ему вслед так, что можно было и не спрашивать.
Патронов почти не осталось. Мы начали жечь порох ещё в овраге, а пополнить запасы с тех пор было негде.
— Ближе подпускайте, по дыму не стрелять, — распорядился я.
Новая атака началась, когда мы оттаскивали раненого артиллериста, под насыпью скопились люди, для которых нужно было освободить место. Справа я увидел синие мундиры, там, где ещё недавно стояли апшеронцы, и сразу понял — дело дрянь.
— Справа! — заорал я.
Капрал развернул людей, Трифон вскинул фузею, но пруссаки успели выстрелить раньше. Алексей вскрикнул и упал на колено. Я схватил его за шиворот, поволок, стараясь не смотреть на мелькающие штыки. Штуцер мой, как назло, был разряжен.
— Гусев! Сюда, к нам!
Слева от прохода стоял подпоручик Зауэр. Я узнал его только по голосу, лицо у него было чёрным от копоти. За ним выстраивались солдаты с ружьями.
— Ложись! — рявкнул он.
Мы рухнули за обломок лафета, над нашими головами грянул залп. Зауэр махнул шпагой, приказал кому-то зайти ещё правее, а потом вдруг согнулся, как от удара в живот. Я успел заметить, как он пытается удержаться на ногах. Шпагу он выронил, схватился за бок и осел возле колеса.
— Сенька, Алексея забирай! Трифон, за мной! — крикнул я.
До Зауэра было всего несколько шагов, мы подхватили его под руки и отволокли за насыпь. Мундир быстро пропитывался кровью.
— Вправо глядите… — прохрипел он.
Уже и без нас глядели. Солдаты, которых он привёл, повернулись и били по пруссакам, а за их спинами появлялись новые шеренги. Я поднял голову и увидел знакомое знамя. Под ним, растеряв свою прежнюю щеголеватость, шагал подпрапорщик Юрьев. Древко он держал обеими руками, подбородок упрямо выставил вперёд.
Троицкие. Наши.
Захотелось заорать, засмеяться, обнять кого-нибудь. Вместо этого я вытер рот ладонью и помог Трифону уложить подпоручика поудобнее.
— Наши подошли! — крикнул кто-то рядом. — Троицкие!
Крик подхватили. Апшеронцы, начавшие уже было пятиться назад, снова подались вперёд, сержант собрал возле себя десяток солдат и повёл их к оставленному месту. Свежая рота ударила залпом, за ней другая. Пруссаки ещё пытались удержаться, но теперь их прижали с двух сторон.
Я заметил Ефимова, который совершенно буднично схватил солдата за шиворот и вернул в строй. Наши батальоны подвели с другого участка, и они были практически свежими, у людей оставались силы сражаться. На нас это подействовало гораздо лучше всяких речей и напутствий.
Вскоре пруссаки откатились вниз. Один раненый долго отползал от насыпи, волоча за собой ружьё. Стрелять в него никто не стал.
Донцов вернулся вместе с Платоном, когда я перевязывал ногу Алексею, пуля прошла через икру, и он ругался сквозь зубы, чередуя матерки с извинениями.
— К своим можете возвращаться, — сказал поручик. — Вашему капитану я доложу, как стояли.
— Подпоручика Зауэра вынесли? — спросил я. — Из наших, троицких…
— Унесли. Живой, — ответил Донцов и посмотрел на меня. — За сержанта спасибо.
— Вам тоже, господин поручик, — ответил я.
Он ушёл, а я велел Григорию собирать людей. Пора возвращаться к своим.
Капитан Далевский стоял за строем третьей роты, опираясь на палку. Лицо у него было измождённое, серое, но голос остался прежним.
— Гусев! Живой! Сколько людей? — спросил он.
— Тринадцать в строю, трое ранены, двое убиты, господин капитан, — ответил я.
— Раненых в лазарет. Сами здесь оставайтесь. Сейчас патроны подвезти должны, — махнул он рукой и повернулся к посыльному.
Телегу с боеприпасами подвели в ложбинку за высотой, дальше её не пустили, чтобы не стала мишенью для артиллерии. Люди потянулись туда с ящиками на руках, и среди ругани я услышал знакомый хриплый голос.
— За ручки бери, бестолочь! За ручки, кому сказано⁈ Рассыплешь, зубами собирать заставлю!
Иваныч. Стоял, придерживая поясницу, и распоряжался так, словно мы стояли не в гуще сражения, а возле ротного цейхгауза.
На облучке сидел Никифор. Он меня заметил, отвёл взгляд, дёрнул поводья, сгорбленный, с перекошенными плечами, в пыльном кафтане. Жалкий. Сидеть ему, судя по всему, тоже было несладко.
— Васька! — позабыв о субординации, окликнул меня Иваныч. — Чего встал? Своих присылай за патронами, у меня для штуцеров отдельно припасено, с самого утра отложил! Еле разыскали теперь!
Никифор нагнулся, поморщился и вытянул мешок из-под сиденья. Внутри оказались порох и свёртки с винтовочными пулями. Фузейные патроны шли в ящиках.
— Дорога там простреливается, — сказал Никифор, глядя куда-то в сторону. — Одна подвода назад свернула, побоялись. А мы проехали.
— Вижу, — сказал я.
— Не хотели ехать, — сказал Иваныч. — А куда деваться?
Никифор промолчал, я тоже. Кланяться Никифору за службу я не собирался, но патроны он довёз, и отрицать это глупо.
Охотники пополнили припасы, сменили плохие кремни. Теперь было, чем стрелять, и стрелять нам предстояло рядом со своими, с троицкими, и оттого на душе становилось чуть спокойнее.
Спина ныла, колени болели, в ушах звенело. Отдохнуть получилось минут пять, не больше. Потом вдоль строя побежали посыльные.
Солнце уже заметно опустилось. Наши орудия продолжали бить, но ружейная пальба впереди становилась реже. Слева, в разрыве дыма, я увидел всадников, скачущих вниз по склону, потом туда же потянулись австрийцы в белых мундирах, за ними двинулись наши.
Кто-то тронул меня за плечо, я обернулся. Клеркер. Он показал на капитана, рядом с Далевским стоял подполковник Мейендорф, слушающий какого-то конного офицера. Подполковник кивнул, отпустил его и повернулся к нам.
— Гусев! Ваши стрелки ещё могут работать? — спросил он.
Я посмотрел на своих. Федот встретился со мной взглядом и криво усмехнулся.
— Могут,