В окружении - Павел Смолин

4

Перевозчика нашёл Мохов. Вернее, перевозчик нашёл Мохова: вышел из камыша с вершей в руке и спросил, чего красноармеец лежит на его берегу и пугает рыбу.

Дед был маленький, сухой, босой, с бородой, белой на краях и жёлтой от махорки посередине. Звали его дед Тарас.

— Лодка у меня одна, — сообщил он, когда понял, сколько нас. — На четыре человека. Вам до вечера возить.

— А коней?

— Коней сами переведёте. Березина тут тихая. За хвост держаться, и пойдут.

— А телега?

Тарас посмотрел на телегу, на Нину на сене.

— Плот надо. Брёвна у меня есть, хлев разобрать хотел. Вот и разберём.

Брёвна он отдал, не торгуясь. Кравчук всё равно написал ему расписку. Тарас посмотрел на бумагу и сунул её в шапку.

Плот вязали лыком и вожжами до темноты в камышах: Мельников, Мохов и двое из загона. Мельников проверял каждый узел, дёргал и хмурился.

— Машина, она везде машина, — пробормотал он. — И это машина. Плохая только.

Пока вязали, Тарас развёл в яме за камышом огонь и сварил уху. Рыбёшка была мелкая, плотва и окуньки из верши, зато много. Он приспособил под неё ведро, готовил сперва без соли, а потом Кравчук без единого слова достал из мешка свою горсть в тряпице и посолил.

Ели по очереди двумя ложками на всех. Уха была горячая, жирная, с чешуёй. Нине Тарас налил отдельно в кружку и положил туда самого большого окуня.

— Это кому ж ты столько соли извёл, старшина? — удивился Мохов.

— Людям, — отрезал Кравчук и убрал пустую тряпицу в карман.

Потом Тарас сидел на перевёрнутой лодке и курил. Я сел рядом.

— Где немцы на том берегу?

— На том берегу дорога. Там и ездят. На мотоцикле с коляской трое. Утром едут на юг, вечером назад. Иногда ночью.

— Ночью когда?

— А когда им вздумается.

— Фронт где?

Тарас вынул трубку изо рта.

— Говорят, наши Рогачёв обратно взяли. Ещё в июле. Держат. Гремит там. Слышишь?

Я прислушался. С востока очень далеко за лесом и за рекой, ворочалось что-то низкое. Гром давно бы кончился, а это не замолкало.

— Это до Рогачёва? — спросил я.

— Дальше. До Днепра. Вёрст шестьдесят. Ночью слышнее.

Кравчук подошёл, когда Тарас ушёл к лодке.

— Коней жалко, — признался он.

— Кони поплывут.

— Поплывут. — Кравчук смотрел на коней, которых Яшка вывел из конюшни в Старом Селе. — На том берегу лес, болото. Телегу там не протащишь. Кони дальше не пойдут.

— Знаю.

— На Якова записаны, — напомнил Кравчук и пошёл обратно к плоту.

Вечером он обошёл коней с сухарями. Каждому дал по сухарю из своего мешка, каждого похлопал по шее и что-то сказал тихо, чтобы никто не слышал. Гнедой с белой звёздочкой съел сухарь и полез мордой к нему в карман за вторым. Кравчук дал второй.

5

Переправлялись в первом часу ночи. Луна ушла за тучи, было темно, тепло и тихо. На том берегу никто не ездил.

Тарас спустил лодку на воду и придержал её за нос.

— Дед, а тебя не спросят?

— Спросят, — согласился Тарас. — А я скажу: рыбу ловил. Я её сорок лет ловлю, мне поверят.

— А если на том берегу стрелять начнут?

— А это уж ваше дело. — Тарас сел на вёсла. — Моё дело возить.

Первой ушла лодка: Тарас на вёслах, Семён, Пашка, двое из загона. Тарас грёб бесшумно, вёсла уходили в воду без всплеска. Через десять минут на том берегу Семён мигнул фонариком два раза: чисто.

Лодка вернулась. Ушли ещё четверо. Потом ещё.

Плот пошёл четвёртым рейсом. На нём была телега с Ниной, Кравчук, Мельников с пулемётом, Никита с лентами, Сашка и я. Толкали шестами, пока доставали до дна, потом гребли досками. Кони плыли рядом, фыркали, Мохов вёл переднего за повод с лодки.

На середине реки шесты перестали доставать дна. Течение подхватило плот и потянуло вниз. Мельников с Сашкой гребли досками.

С того берега с юга послышался мотор.

Мотоцикл. Он медленно катил по дороге над водой с включённой фарой. Луч прыгал по кустам, по камышу. Потом по воде.

— Ложись, — бросил я.

Легли. Плот был низкий, только телега торчала над водой. Луч прошёл по реке выше нас, вернулся. Остановился на телеге.

Мотоцикл встал. Из коляски ударил пулемёт.

Пули прошлись по воде, потом по плоту, брёвнам, телеге. Конь рядом с плотом закричал, высоко и страшно. Нина скатилась с сена на брёвна, Кравчук упал на неё сверху.

Мельников уже лежал за пулемётом на брёвнах. Никита держал ленту.

— Фара, — бросил я.

Мельников ударил по фаре. Промахнулся: плот качало. Я лёг рядом с ним, упёр винтовку в бревно, поймал в прицел пятно света. Плот качнуло. Я дождался, пока качнёт обратно. Выстрел. Фара погасла.

Пулемёт в коляске бил дальше уже наугад, на звук. Мельников поливал его длинной очередью. Темно, только вспышки. Пулемёт в коляске смолк, потом застучал снова, короче. Мельников ударил ещё, и тот смолк совсем.

Через минуту на том берегу, где высаживались наши, дважды хлопнула винтовка. Потом ещё раз. Потом тишина. Это Семён вышел к дороге.

Я поднял голову.

Никита лежал на брёвнах рядом с Мельниковым лицом вниз и держал ленту. Она уходила в пулемёт ровно без перекоса, как он её всю дорогу держал. Мельников потянул её, и Никита не отпустил. Мельников разжал ему пальцы по одному.

Никита был тульский. Больше про него никто ничего не знал.

Конь, который кричал, затих и ушёл под воду. Остальные плыли, вытянув морды. Два коня вылезли на тот берег сами, третьего вытащил Мохов. Четвёртого течение унесло вниз в темноту, и он больше не появился.

Плот прибило к берегу метров на триста ниже, чем надо. Ткнулся в камыш и встал. Кравчук поднялся с Нины.

— Цела?

— Цела, — проговорила Нина из-под него. — Ты тяжёлый, старшина.

— Харч, — буркнул Кравчук. — Довольствие.

6

У мотоцикла на дороге лежали двое. Третий сидел, привалившись к колесу, держался за бок и смотрел на Семёна, который стоял над ним с винтовкой.

Я присел перед ним.

— Rogatschew. — Я ткнул пальцем на восток. — Wer?

Немец поморщился,