Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

— Как трудодни, значит, — рассудила мама. — У бабушки в колхозе тоже палочки ставили.

Стол «Трёх полос» под галереей пустовал, ни одной олимпийки: своей двери у них больше не было.

До торгов оставалось минут десять. Моё место внизу, на полу, а гостям положено наверху, на галерее. У лестницы, взявшись за перила, стоял Пашнин, сухой седой старик со значком «Медного квадрата». Во вторую ночь он первым в зале спросил у меня совета, и с тех пор мы здоровались за руку.

— Виктор Семёнович, это моя мама, Галина Петровна, — представил я. — Она здесь первый раз, никого не знает, а моё место на полу. Постоите с ней на галерее?

— Я постою, — согласился Пашнин и подставил маме локоть. — Галина Петровна, прошу.

Я проводил их до верха лестницы.

— Понравится — скажи, — предложил я маме. — Запишу тебя гостьей на любую ночь торгов.

— Сначала погляжу, чем ты тут занят, — ответила мама и достала из сумки папин бинокль.

Я спустился на пол.

Торги с кафедры вела Надежда Аркадьевна. Первые лоты ушли быстро, без драки. «Дом быта» сегодня ничего не выставлял, и я больше смотрел на зал, чем на помост. Последним шёл лот «Ладьи». Кирилл вынес на помост футляр, обтянутый бордовой кожей, откинул крышку и вернулся к своему столу, а следом поднялся Гладких. Заграничный загар посреди уральского ноября, дорогие очки, левая ладонь на лацкане. Под этим лацканом, во внутреннем кармане, у него лежали часы, и я по привычке прочитал сквозь ткань их строку: «Отстают: 47 минут». Над залом повисла плашка бинокля.

Предмет: театральный бинокль.

Свойства предмета

Что делает: показывает всех, кто сейчас смотрит на тебя, даже за спиной.

Зарок: не оборачиваться к тому, кого увидел.

Вторая цена: 70 очков.

Именной курс: 130 очков.

Гладких взял бинокль, и неродную накладку я заметил с пола сразу. Перламутр на левом тубусе отливал розовым, а на правом голубым, и левая накладка была чуть шире: её поставили с другого бинокля.

— Сразу объясню, чтобы потом претензий не было. — Гладких повернул бинокль к лампе. — Перламутр на левом тубусе неродной, накладку меняли. На то, что бинокль умеет, это не влияет.

Старый приём: недостаток, который продавец назвал сам, покупателя уже не пугает. Гладких учил этому весь наш отдел, а лучше всех выучил сам.

— А теперь покажу, что он умеет, — продолжил Гладких. — Мне нужны трое из зала. Встаньте у меня за спиной и смотрите мне в затылок. Смотрите внимательно, я не обижусь.

Трое поднялись на помост и встали позади него. Гладких, стоя лицом к залу, поднёс бинокль к глазам. Трое у него за спиной перемигнулись и тихонько поменялись местами.

— Слева мужчина в очках, руки в карманах, — перечислил он. — Посередине дама, сумку держит двумя руками, будто я её сейчас отниму. Справа молодой человек достал телефон и хочет снять бинокль. Не трудитесь: плашку камера не возьмёт.

Парень справа сунул телефон в карман, и по рядам прошёл смешок. Все трое были ровно такими, как сказал Гладких, а он ни разу не повернул головы. Потом он повёл биноклем вверх, вдоль галереи.

— И дама на галерее, в синем, — добавил Гладких. — Смотрит на меня в бинокль. В свой.

В синем там стояла одна мама. Кое-где в зале заулыбались. Трое спустились, и к помосту по очереди стали подходить те, кто хотел подержать бинокль.

Подошли двое из «Медного квадрата», дама с сумкой из той тройки и тихий мужчина лет сорока в коричневом замшевом жилете поверх клетчатой рубашки. До этого он стоял у дальней колонны, с одиночками без Дома.

Я смотрел на руки. На торгах на руки смотрит весь пол: как человек держит вещь, так он за неё и торгуется. Так что мой взгляд среди сотни таких же ничего Гладких не говорил. Над каждой рукой повисало одно и то же бледное «70». Своего человека у бинокля среди подошедших не было.

Гладких тоже смотрел, только на меня. Стоило биноклю перейти к следующему, Гладких отрывался от покупателя и искал глазами моё лицо. Ему, похоже, всё ещё надо было понять, как я заранее знаю, кому вещь даст больше второй цены. Прятать лицо я не стал: пусть читает, раз так хочется. Радоваться было нечему, и стоял я, как на приёмке в день, когда несут одни сервизы.

Верхнюю ставку, сто пятьдесят тысяч, негромко назвал мужчина в замшевом жилете, и Гладких отдал бинокль ему. Надежда Аркадьевна ударила молотком по кафедре, и над помостом повисла строка.

Передача состоялась. Провёл: Гладких. +70 очков.

Торги кончились, и я сразу пошёл к галерее за мамой. Но стол «Ладьи» стоял у второй лестницы, и Гладких поднялся по ней первым. Я был на середине ступенек, а он уже стоял у перил перед мамой. Пашнин рядом с ней выпрямился.

— Вы, должно быть, мама Максима. — Гладких улыбнулся и протянул ей руку. — Гладких, Станислав Игоревич. Лучшего глаза, чем у вашего сына, у меня в отделе не было.

Я глянул на его левый лацкан. Часы больше не отстали ни на минуту: плашка сквозь ткань показывала те же сорок семь. Значит, сейчас он говорил правду. И всё равно слышать эту правду от человека, который подписал мою находку своей фамилией, было противно.

Мама держала папин бинокль обеими руками и не освободила ни одной.

— Руки у меня заняты, — ответила мама.

Протянутая рука повисла в воздухе.

— А я ничего не забыл, Станислав Игоревич. — Я поднялся на последнюю ступеньку и посмотрел ему в глаза.

Улыбка у Гладких погасла. Он опустил руку, кивнул Пашнину и ушёл вниз той же лестницей, по которой поднялся.

Я пожал Пашнину руку и поблагодарил его, и мы с мамой спустились и пошли к выходу мимо стола «Ладьи». Кирилла у стола уже не было.

Гладких закрывал картонную коробку с каталогами и рассказывал мужчине в замшевом жилете про часы у себя под лацканом.

— Пять лет назад в моём отделе под циферблатом этих часов нашли подпись мастера