Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин

Приказчик прочитал первую часть, после чего я попросил его перейти ко второй:

— Теперь расскажите точно, что вы показывали заводским служащим во вторник. Не то, что обычно здесь хранится, а именно что находилось на местах в тот день.

Он на минуту задумался:

— В ящике лежали мерные кольца, несколько калибров и мелкие приспособления. Общая мера находилась на верстаке. Плиты лежали под холстиной, как сейчас. Образцовый комплект был в своём футляре. Шаблоны висели на полке.

— А стволы во вторник находились в опечатанном углу? — уточнил я, взглянув на стойку.

— Нет, — покачал головой приказчик. — Они стояли у ствольщиков, там же, где сейчас. Заводские служащие к стойке подходили, но опечатывать её не стали.

Голутвин, выслушав показания приказчика, вспомнил, что в хозяйственных книгах есть платежи за изготовление этих мер и приспособлений. Я попросил его к утру отобрать соответствующие записи: они пригодятся при обращении в контору:

— Плиту только не ищите, Афанасий Петрович. Её не покупали.

— И то верно, — согласился Голутвин.

Затем я передал лист Аверкиеву, который его подписал.

Пока Никанор переписывал второй экземпляр для Голутвина, я еще раз оглядел огорожённое. Если завтра с печатями или с тем, что под ними, что-нибудь случится, будет видно, какими их нашли в день моего приезда. Большего эта бумага не доказывала, но и этого было немало.

Я повернулся к Голутвину:

— Завтра сам отнесу в контору требование и копию назначения.

— А если Струков снова не выйдет? — нахмурился Голутвин.

— Пусть не выходит, — пожал я плечами. — Закрытая дверь ничего не доказывает. А письменный отказ — ещё как. Поэтому ответ потребую на бумаге.

Голутвин закрыл портфель:

— Хорошо. Тогда утром отправишься сам. Я тоже буду на месте, если понадобится что-нибудь подтвердить. А сегодня, пожалуй, хватит. Мы тут уже полдня просидели.

За окнами действительно начинало темнеть. Когда я приехал, солнце ещё стояло довольно высоко, а теперь снег во дворе приобрёл синеватый оттенок. Рабочие постепенно заканчивали свои дела, возле конюшни уже зажгли фонарь. Заводская контора к этому часу давно закрылась. Приказчик отдал копию заводского распоряжения Голутвину, а я переписал для себя дату и фамилию Струкова. Эти сведения понадобятся утром.

Аверкиев отправился в гостиницу у завода. Обо всех документах, поступивших к нему, он обещал сообщить установленным порядком. В дорожной папке оставалась заверенная выписка об освобождении от рекрутчины. Пелагея Ивановна должна была получить её до окончания набора; теперь можно было ехать домой.

Я накинул тулуп на плечи, поправил ремень дорожной сумки и направился к воротам. Навстречу мне вошёл заводской сторож с фонарём и холщовым мешочком под мышкой.

Следом шёл Ковригин.

При виде меня губы у него дёрнулись. Он сжал челюсти и, глядя мне в глаза, прошёл так близко, что едва не задел плечом. Голутвин замер на крыльце с ключом в руке. Ковригин со сторожем пересекли двор и через открытый боковой вход прошли в мастерскую, прямо к опечатанному верстаку. Я и Голутвин последовали за ними.

Ковригин осмотрел шнур и сургучные оттиски на верстаке, потом отрывисто бросил сторожу:

— К стойке.

Сторож подошёл к стволам, развязал мешочек и достал моток шнура, палочку сургуча и печать.

— Погоди-ка со шнуром, — окликнул его с крыльца Голутвин. — Ковригин, ты бы хоть хозяину сказал, зачем пришёл.

— Велено и стойку опечатать, купец — буркнул Ковригин. — Стволы до разбора останутся у тебя. Но больше твои их не тронут.

— Да я вижу, что вы их увозить не собираетесь, — отозвался Голутвин. — Вчера я к этим стволам людей поставить мог, а завтра, выходит, уже не смогу. Кто так распорядился?

— В заводской конторе и спросишь, — процедил Ковригин. — Я за объяснениями к тебе ходить не нанимался. Давай шнур, — бросил он сторожу.

Я встал между ним и стойкой:

— Покажи распоряжение, Ковригин.

— Бумаги нет, — после паузы выдавил он, глянув на меня со сдерживаемой ненавистью. — На словах передали.

— Тогда послушай, что уже есть на бумаге, — предложил я. — Сегодня, третьего февраля, стойку описали при штабс-ротмистре Аверкиеве. Печатей на ней не было, все стволы находились на месте. Под этим подписались хозяин, приказчик и Никанор. Опечатаешь стволы сейчас — мы запишем точное время, твоё имя и от кого ты получил приказ. Подпишешься — хорошо. Откажешься — это тоже внесём. Афанасий Петрович, подтвердите всё при составлении записи?

— Подтвержу, — твёрдо откликнулся Голутвин. — И приказчика приведу.

Сторож перевёл взгляд на Ковригина.

— Делай, что велено, — сказал ему Ковригин и только потом повернулся ко мне. — А ты, Курбатов, отойди от стойки. Печать заводская, значит, и порядок здесь заводской.

— Нет, Ковригин, — остановил его я. — В распоряжении конторы указан опечатанный угол. О стойке там ни слова. Двор принадлежит Афанасию Петровичу, и без нового документа вы здесь ничем не распоряжаетесь. А то, что вас отпустили на поруки, должности вам не прибавило. Велишь сторожу поставить печать — я так и запишу, что он сделал это по твоему приказу, Ковригин. Понятно?

Ковригин покосился на Голутвина.

— Пиши что хочешь, Курбатов, — огрызнулся Ковригин. — А ты чего встал? — повернулся он к сторожу. — Обвязывай стойку, как велено.

Сторож растерянно перевёл взгляд с Ковригина на меня. В одной руке он всё ещё держал шнур, в другой — печать:

— Так кого ж мне слушать? Один велит ставить, другой не даёт. А завтра в конторе с меня шкуру спустят. Что мне делать-то?

— Убери печать, — велел я. — Завтра скажешь в конторе, что стойку оставили без печати по моему требованию. Я с утра там буду, сам объясню.

Сторож положил печать в мешочек. Тут Ковригин не выдержал.

— Ты объяснишь⁈ Да кто ты такой, щенок, чтобы здесь распоряжаться⁈ — рявкнул он.

Я распахнул тулуп.

— Я Иван Тимофеевич Курбатов, мастер опытной партии. В Петербурге меня наградили за ружьё нового поколения и поручили переделать для войска ещё сотню. Завтра я спрошу у Струкова, на каком основании он велел опечатать мой инструмент. А если у тебя есть что добавить, приходи в контору. Поговорим при нём.

Взгляд Ковригина прикипел к золотой медали на моём сюртуке. Он открыл рот, будто хотел огрызнуться, да так и застыл с отвисшей нижней челюстью. Глаз от награды он не отводил. Просто стоял столбом, не зная что делать.

Только теперь он понял: из Петербурга вернулся уже не тот тульский подручный Ванька. Отныне ему придётся иметь дело с мастером Курбатовым.

* * *

Читать