Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

— На чужой пластинке звук не слушают, Максим, — объяснил он вместо приветствия.

«Ригонду» я вкатил в подсобку на магазинной тележке. Гладких на этот раз даже не привстал. Заднюю стенку радиолы я снял ещё до приезда Пермякова.

— Одно у неё правило, Венедикт Ильич, — предупредил я, когда он доставал пластинку из конверта. — Пока под неё танцуют, не выключать. Выключите посреди танца — потеряет силу.

— Я, Максим, слушать приехал, а не танцевать, — усмехнулся Пермяков и положил ладонь на лаковую крышку.

Над его рукой повисло «120». Опять полный Именной курс! Да и кому ещё быть человеком «Ригонды», как не собирателю радиол, у которого в ресторане вечера идут под старую музыку, как раньше.

Он опустил иглу. Из динамиков пошёл вальс, тёплый, ламповый, с лёгкой хрипотцой на басах. Пермяков постоял, закрыв глаза, на втором такте качнулся, на четвёртом сделал шаг, а на восьмом уже вёл между коробками даму, которой не было. Я только собрался сказать, что предупреждал, как правое плечо у меня само пошло вперёд, а левая нога за ним. Танцевать я не умею и на школьных дискотеках подпирал стенку. Стенка в подсобке тоже нашлась, но ноги пронесли меня мимо. Так мы и кружили по подсобке, каждый со своей невидимой дамой, пока вальс не кончился, и мне, честное слово, было хорошо.

— Беляев! — крикнула из-за двери Лариса. — Вы мне там пол не проломите!

Пермяков сел на коробку и промокнул лоб платком.

— Я так последний раз на своей свадьбе плясал, — выдохнул он. — Жена, правда, танцем и это не считает.

— Сколько просите, Максим? — спросил Пермяков, отдышавшись.

— Девяносто тысяч, как на ярлыке, — ответил я. Дороже ярлыка в рознице не продашь.

— Выше я бы и не потянул, — признался Пермяков. — У меня ресторан, а не нефтяная вышка. Но и ниже не прошу: под такой вальс у меня весь зал из-за столов встанет.

Расплатиться Пермяков вышел к кассе, при Гладких, и вернулся в подсобку хозяином радиолы. Отвёртку я до этой минуты не доставал: пока радиола числилась за «Ладьёй», о найденном пришлось бы сказать Гладких. Теперь я повёл ею по деталям того самого неродного блока, через который радиола ловит станции на УКВ. У конденсатора на выходе, похожего на маленький бочонок, со второго касания в прозрачной ручке зажглась жёлтая точка.

— Что блок чужой, написано на ярлыке, — показал я. — А в блоке первым сгорит вот этот конденсатор.

Пермяков нагнулся с фонариком и хмыкнул.

— Этот бочонок я до пятницы сам поменяю, — пообещал он. — По пятницам у меня в зале танцы.

Пока я ставил на место заднюю стенку, Пермяков сам вынул зеркальце из коробки на столе и полюбовался эмалью. Над его рукой повисло «40», та же вторая цена. И Пермяков был человеком не для зеркальца.

— Красивая вещица, — вздохнул он. — Только мне в мои годы зеркала уже подавай поменьше. Меньше видно.

Он вернул зеркальце, положил ладонь на крышку уже своей радиолы, и передо мной повисла строка.

Радиола «Ригонда» — Пермякову. +120 очков тебе. Твой счёт: 650 очков.

Ступень: пятая. Способность: ждёт выбора.

Пятая ступень! Взял я её у Гладких под самым носом: он у окна высматривал мой способ, а я за стенкой нашёл «Ригонде» её человека. Я чуть второй раз не пустился в пляс, уже без всякого вальса.

Способность я пока выбирать не стал. Возьму ту, что понадобится в деле, и уж точно не при Гладких за дверью.

— Приходите в пятницу, Лариса Геннадьевна, потанцуете, — пригласил Пермяков, выйдя из подсобки к кассе.

— Я под вашу «Ригонду» уже сегодня у кассы сплясала, — отрезала Лариса. — Через стенку. Сама не поняла с чего и знать не хочу. И сдатчик вон ногой притопывал.

— Я знал, на что иду, — невозмутимо ответил Гладких.

Я выкатил Пермякову радиолу на крыльцо и вернулся в магазин. Теперь оставалось найти покупателя на лыжи. Прокатчик из моей книжки ещё днём ответил, что уехал до декабря.

— Лар, ты хозяина какого-нибудь лыжного проката знаешь? — спросил я.

— Тихон с базы! — вспомнила Лариса. — У него там прокат и детская секция. Прошлой зимой он нам прокатные ботинки сдавал и каждую пару об прилавок стукал, чтобы я слышала, что подошва не отходит. Голос как у тепловоза. Колмогоров Тихон, телефон в квитанции будет.

Квитанции за все годы Лариса держит под прилавком. В прошлогодней папке нашлась строка «Колмогоров Т., ботинки лыжные прокатные, 12 пар» с телефоном.

— Скажи, что от меня, — добавила Лариса.

Я ушёл в подсобку и набрал номер из квитанции.

— Тихон, добрый день, я от Ларисы с Ильича, — начал я. — Снег лёг, у вас секция начинается. У нас до вечера лыжи «Карелия», неезженые, на родных креплениях.

— «Карелия»⁈ — рявкнул Колмогоров так, что я отодвинул телефон от уха. — Неезженые? Мы на таких всем классом в школе бегали! Откуда у тебя неезженые?

— Приезжайте понюхать, — посоветовал я. — До сих пор заводской смазкой пахнут.

— В пять буду, — пообещал Колмогоров. — С новенькой из секции. Ей завтра первый раз на лыжню, вот и глянем.

В пять он ввалился в магазин, большой, в спортивной куртке, с прокатными ботинками в руке и с девчонкой лет десяти в розовом пуховике.

— Здорово, Лар! — гаркнул он с порога. — Где тут ваше старьё?

Во двор мы вышли через подсобку. Двор у магазина маленький и глухой, окна на него не выходят, и снег лежит нетронутый, кроме кучи, которую дворник сгрёб у мусорки. Колмогоров расстегнул чехол, вытащил лыжу и первым делом её понюхал. Над его рукой повисло «60».

Шестьдесят! Полный Именной курс! Вот он, тот самый человек для этих лыж! Я чуть не заорал на весь двор громче самого Колмогорова.

— Только сами на них не вставайте, Тихон, — предупредил я. — Кто уже умеет, тому на них нельзя. Встанете — потеряют силу.

— Я своё ещё в школе отбегал, — фыркнул Колмогоров и присел к креплениям. — Давай, малая, ногу.

Он переобул её в прокатные ботинки, защёлкнул их в крепления и отступил на шаг, растопырив руки, чтобы ловить.

— Сейчас ляжешь, это нормально, все ложатся, — успокоил её Колмогоров. — Толкайся.