Иван Великий - Михаил Шерр

Лекарю я ничего не сказал. Князю не положено разбираться в костях лучше костоправа; да и не в нем было дело. Дело было в том, что четырнадцать человек, включая старого Фёдора, десять дней подряд говорили обо мне «поломан», и мне это было выгодно: поломанному прощают, что он молчит, лежит и смотрит.

Я и смотрел. И слушал, и это оказалось важнее.

Речь входила в меня, как холодная вода в сапог: сначала невыносимо, потом привыкаешь и перестаёшь замечать. К третьему дню я понимал почти всё. К шестому поймал себя на том, что начинаю думать целыми оборотами не из своего века. К десятому мог говорить сам, коротко и негромко, и это сходило за слабость.

А на десятый день с Москвы прискакал гонец с требованием Великого Князя выехать в Москву.

Выехали наутро, рано, но уже по свету, серых предрассветных часов с меня наверное хватит на всю оставшуюся жизнь.

Бере́г стоял с Троицына дня, до Покрова ему было ещё стоять и стоять, но наш угол, где двор соправителя и сотня сабель, уходил в Москву.

Быстро свернули стан: выдёрнули колья, скатали полотнища и растаскивали шалаши. Их ветки полетели в костры, надо всё сжечь, чтобы не оставлять ничего сухого на этом месте.

Кострища в последнюю очередь основательно затоптали ногами, потому что сушь и потому что так положено: разгребали, заливали из ведра, подождали, пока сойдёт пар, и потом уминали каблуками жирную серую кашу в землю, чтоб не разнесло ветром. Я сидел в седле и смотрел, как под сапогами рождается прослойка и только теперь понимал почему она такая.

Она становилась ровно такой, какой я её всегда вынимал. Лёгкая линза золы с угольками, продавленная на два-три сантиметра, с калёными камушками очага по краю, с раздавленной костью, вон под чьим-то сапогом что-то хрустнуло. Через пятьсот лет она ляжет в разрезе тонкой чёрной чертой между двумя рыжими, и тот я, у которого будет лопата, ФЭД и полевая сумка, почистит её ножом, обметет кистью, снимет на ФЭД и занесет в дневник:

«Кв. 3, гл. 2, кострище № 1, зола с угольным крошевом, мощн. 3 см, единичные кальцинированные кости мелкого рогатого».

И это будет вся правда, какая от них останется. Сотни человек, две недели, сеча на перелазе, полон, отбитый у Седи-Ахматовых волчат, и всего три сантиметра золы и единичные кости.

Подъехал Фёдор. Он был чёрен от бессонницы и все десять дней ходил злым, с той минуты, как выволок меня из-под копыт, и причиной был я. Но ничего с этим поделать было нельзя, потому что утешать его мне было совсем не по чину.

— Княже, возок готов.

— Верхом поеду.

— Голова, — сказал он.

Не рёбра, а именно голова. Он всё-таки был умный старик: рёбра дело понятное, рёбра болят и заживают. А вот то, что наследник Великого Князя почти сутки пролежал не приходя в память, а после десять дней молчал и глядел, — это Фёдора грызло, и грызло правильно, и он даже не знал, до какой степени правильно.

— Верхом, — повторил я. — Тряско в возке и медленно.

И, чтобы закрыть тему сказал то, чего он ждал:

— Отец звал скоро.

Он посмотрел на меня ещё секунду и пошёл к коням, и я понял, что первый экзамен, кажется, сдан, и что состоял он всего из нескольких слов.

Подвели мне не строевого, а смирного гнедого меринка, и я даже не стал спорить, потому что садиться при зрителях мне предстояло с ушибом во всю грудь, который еще болел, но тело моё было семнадцатилетнее, лёгкое и всё помнило само.

Оно так и получилось. Нога в стремя, повод, толчок, и я в седле. Никто ничего не заметил, а у меня от прострела в самое пострадавшее ребро до боли сжались пальцы, державшие повод. В седло же меня подбросило как пружиной, раньше, чем успел подумать, как это делается.

Мы тронулись. Отъехав от стана с полверсты, я обернулся. Гривы над поймой было не узнать: пусто, вытоптано, только угасающие дымки от залитых и затоптанных костров.

До сих пор мне было не до того, чтобы проанализировать случившееся и хотя бы попытаться понять, что произошло.

Это надо объяснить, самому себе, потому что со стороны выглядит невероятно: человек попал из тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года в шесть тысяч девятьсот шестьдесят пятый по византийскому летоисчислению, то есть в тысяча четыреста пятьдесят седьмой по привычному мне летоисчислению и десять дней не думал о том, как это вышло.

А между тем именно так и было, и я знаю почему. Первые трое суток был занят болью и жаром, это было почти животное выживание, и такое не считается. Следующие семь был занят работой: слушал, запоминал, разбирал речь, вычислял, кто есть кто, отвечал по одному слову за раз и следил, чтоб слово было то. Работа лучшее в мире средство не думать.

А теперь подо мной шагом шёл смирный меринок, впереди было сто верст пути, делать было нечего, голова была ясная и я принялся за отложенное.

Итак. Сознание есть свойство высокоорганизованной материи, функция мозга, отражение объективной реальности. Это не мнение и не вера, это положение, на котором стоит всё, чему меня учили, и всё, чему я учил сам, и оно верно, потому что иначе не бывает.

Моя высокоорганизованная материя лежит в промоине над Окой в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году. Со сломанной шеей, надо полагать, иначе бы я уже очнулся, а не ехал тут. Над ней уже постояли старик с мальчишками, кто-то сбегал за фонарём, а девочки поплакали.

А функция едет верхом, покряхтывает чужой грудной клеткой и считает вёрсты. То есть функция пережила материальное тело, правда как-то странно, переместившись назад, а не вперед. Это вариант, для меня материалиста до корня волос, был хоть как-то приемлем, но назад….

Я проехал пару верст честно занятый поиском выхода из такого мировозренческого тупика. Но он не находился. Потому что уже до этого перебрал всё возможное, а сейчас честно повторил: галлюцинация, бред, что-то посмертное, сон. Все они годились ровно до той минуты, пока во сне не начинало болеть по-настоящему, а сегодня был одиннадцатый день, как так болело. Да еще вчера мне подали кашу, и она была недосолена. Бред не бывает недосоленым и одиннадцать дней подряд.

Один-единственный контрпример не может отменить всеобщий закон, а только