Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Проходьте, — дед посторонился. — Только ничего не трожьте. Особенно вон ту полку. И вон ту. И вообще руки в карманах держите, целее будете.

Внутри контейнер оказался больше, чем снаружи. Не в аномальном смысле, просто дед утрамбовал сюда столько барахла, что законы геометрии сдались без боя.

Хрусталь в три яруса. Фотоаппараты ФЭД шеренгами, как на параде. Коробки со значками, ящики с монетами, стопки открыток, перевязанные бечёвкой. Пахло пылью, машинным маслом и почему-то сушёной полынью.

Лера молча достала из кармана монету и положила на прилавок. Юбилейный рубль, тяжёлый, с Лениным в профиль.

Дед взял его, попробовал на зуб, кивнул и спрятал куда-то в недра телогрейки. Оплата консультации прошла успешно. Чек, как я понимаю, не предусмотрен.

— Ну, — сказал он и повернулся ко мне. — А теперь стой смирно, рыбак.

И начал принюхиваться.

Не деликатно, как сомелье над бокалом, а основательно, по-собачьи, шумно втягивая воздух. Обошёл меня по кругу. Бельмастый глаз при этом крутился, ощупывая пространство вокруг моих плеч.

— Ух ты ж, — выдал он наконец. — Ух какой густой молодой человек пожаловал.

— Густой? — не понял я.

— Густой, наваристый. Как холодец на третьи сутки, — дед втянул воздух ещё раз. — Так-с… Духами старой швали от тебя несёт. Дореволюционной. Горелой шерстью тянет, солью крупного помола… и рассолом чужим. Тяжёлая у тебя карма, студент, слоёная.

Я покосился на Леру. Лера сделала лицо «молчи и слушай».

— И губы… — дед прищурился здоровым глазом. — Целованный ты, парень.

— Ну, было дело…

— Смертью целованный, балда. Не девкой.

Стало как-то неуютно. Особенно потому, что дед был технически прав по всем пунктам: духи Многозубой, костёр на заднем дворе, соляной круг. Рассол… стоп.

Дед принюхался в третий раз, и его брови поползли вверх.

— А это что ж такое… Тупостью несёт. Тупостью и бандитской тоской из девяностых, — он почесал затылок под кепкой, а потом просиял. — О-о-о-о… Слышь, рыбак. Толику привет передавай.

Я поперхнулся.

— Какому Толику?

— Какому-какому. Зуеву. Который в промзоне ошивался, пока не пропал. Судя по запаху, нашёлся, — дед хмыкнул. — Скажи ему, Аркадич просил напомнить: три косаря он так и не вернул. С двухтысячи восьмого года. Я, между прочим, проценты не капаю, хотя мог бы.

Я стоял и переваривал. Дед с барахолки знает Толика. Толика, который живёт у меня за кассой в трёхлитровой банке из-под помидоров.

— Изнанка — деревня, Кротов, — вполголоса сказала Лера. — Тут все друг друга знают.

— Изнанка? — дед фыркнул. — Причём тут Изнанка. Мы с Толиком у одного ларька портвейн брали двадцать лет. Обычное человеческое знакомство. Ну так чего надо-то, молодёжь? Валерия просто так рублями не разбрасывается.

— Нам нужен набор, — Лера подошла к прилавку. — Полный. Мы идём в место, где… разная публика.

— Насколько разная?

— От студентов до старой крови.

Дед присвистнул. Бельмастый глаз описал полный круг и уставился куда-то мне за левое плечо.

— Серьёзно гуляете. Ладно, — он нырнул под прилавок. — Кой чё найдется.

На прилавке начали появляться коробки. Дед двигался с неожиданной скоростью, и через минуту передо мной лежала выставка советского детства: значки, монеты, жетоны, талончики.

— Начнём с классики, — дед выложил горсть октябрятских звёздочек с кудрявым Лениным. — Идеологический щит. Мелкая шваль, тени всякие, порождения хаоса они, порядка боятся. А Ильич — это тебе не хухры-мухры, это образ, заряженный верой миллионов в Порядок и Систему. Жжёт нечисть не хуже святой воды. Приколи на изнанку воротника и ходи спокойно.

— Серьёзно? Ленин против нечисти? — я приподнял бровь.

— А ты думал. Семьдесят лет триста миллионов человек в него верили, куда ж такой заряд денется. Плюс Ильича на Изнанке многие просто уважают, из старших. Правда, — дед поднял палец, — некоторые за коммунизм могут и голову оторвать. Идейные попадаются, контра, чтоб им… Так что светить не надо, носи скрытно.

Я взял звёздочку. Звёздочка как звёздочка, эмаль потёрта.

— Дальше, — дед высыпал монеты. — Пятнашки. Пятнадцать копеек, СССР. Валюта, расходник и проверочный инструмент в одном флаконе. У некоторых сущностей на них спрос, как у нумизматов на царское золото.

— Знаю, — кивнул я. — Один клиент яд ими проверяет.

Дед глянул на меня с интересом.

— Грамотный клиент. Так вот, мои пятнашки — особые. У них память сильная. Эта вот, — он поднял монету, — в кармане у машиниста метро тридцать лет отъездила. А эта в копилке лежала, которую при пожаре из дома вынесли первой, раньше документов. Много повидали. Эффект от таких в разы сильнее.

— А как я проверю, что она у машиниста ездила, а не у тебя в ящике пылилась?

— А никак, — честно ответил дед. — На доверии работаем.

Рядом легли жетоны метро. Прозрачные пластиковые, зелёные, из девяностых, и пара старых металлических.

— Это на случай, если вдруг в метро соберётесь. На станции, которых в схеме нет, — дед покосился на Леру. Та не дрогнула. — Турникеты там разные бывают, и обычной «Тройкой» не всякий откроешь.

А потом он выложил главное. Тонкие бумажные полоски, желтоватые от времени. Автобусные талончики. Пустые, непробитые.

— А вот это, молодёжь, страховка жизни, — дед понизил голос. — Талон на проезд, советский, чистый. Застрял в нигде между остановками, заблудился в коридоре, который не кончается, попал куда не следует… Пробиваешь его компостером — и тебя выкидывает на ближайшую настоящую остановку. Билет-то на проезд! Система обязана довезти пассажира. Одноразовый, после применения сгорает в пепел.

— Компостер нужен советский, — добавила Лера и показала брелок на ключах. Крошечный, но настоящий компостер, из тех, что когда-то висели в автобусах. — У меня есть. Берём по талону каждому.

Я смотрел на эту бумажку и чувствовал странное уважение. Одноразовый телепорт из ада. За авторством Минтранса СССР.

— Почём весь набор? — спросил я.

Дед пожевал губами, посчитал что-то на пальцах.

— Значок — две тыщи. Пятнашки по тыще за штуку, вам штуки четыре надо. Жетоны по полторы. Талончики… талончики по три с половиной. Дефицит-с.

Внутренний бухгалтер во мне очнулся, надел нарукавники и издал протяжный стон.

— Сколько⁈ Две тысячи за значок⁈ Аркадич, побойся… кого ты там боишься. У него эмаль поплыла! Вон, на луче скол!

— Это не скол, это боевое крещение.

— А замок? — я перевернул звёздочку. — Замок расшатан! Он с воротника слетит на первой же пробежке от твоей «швали», и что тогда? Это некондиция, Аркадич. По-хорошему, сюда уценка минимум пятьдесят процентов и жёлтый ценник.

Лера шикнула, но жабо-бухгалтера было уже не остановить…

— Ты мне тут не размахивай терминами, — нахмурился дед.

— Я сам в торговле, меня на понт не возьмёшь. У меня, между прочим, недостачи из зарплаты вычитают, я цену копейке знаю. Талончик за три пятьсот? Бумажка! Себестоимость