Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)
— Долго стоите? — спросил Михаил.
— Со света. Жилин я, Никифор. Вы к Омску?
Кивка было достаточно…
— Вместе бы доехать, коли пустите. У меня товар лёгкий, мешать не стану. Жену с мальчишкой везу, отдельно страшновато.
Он говорил без просительности, скорее прикидывая, как удобнее устроить оставшуюся дорогу. Мне понравилось, что знакомство началось с дела, а не с разглядывания его роста и креста. Жилин, однако, уже успел посмотреть и на то и на другое.
Климов вернулся от переправщиков недовольный. Помост стоял неровно, одна из поперечин была подгнившей, а заменять её собирались после того, как пройдёт скопившаяся очередь.
Нельзя ли подождать, пока вода убудет. Мне показали на серую кромку выше по течению: за ночь туда прибило свежий куст, которого прежде не было.
— Она прибывает, — сказал старший переправщик. — К вечеру, может, вовсе встанем.
Руднев подошёл, придерживая полушубок у горла. Ветер тянул с воды, пах талой землёй и мокрой древесиной. На противоположном берегу тоже происходило движение, но не похоже, что осмысленное.
— Ящик придется нести отдельно, — И люди пойдут без подвод.
Возница начал устраивать пантомиму и всей экспрессией выражая протест: за отдельную перевозку могли спросить ещё денег. Посмотрев на воду, потом на Руднева и сказал, что заплачу сам если понадобится. Лекарь, вопреки ожиданию, не возразил.
До нашей очереди оставалось несколько подвод. Жилин повёл на настил свою телегу, с которой предварительно снял два тюка. Мальчик увязался следом, держась за задок, и мать пошла за ним, чтобы вернуть на берег. Уже когда колесо въехало на помост, Жилин обернулся и велел обоим отойти. Женщина остановилась между телегой и краем настила. Мальчик прижался к её юбке.
Я потом много раз восстанавливал эти мгновения. Наверное следовало окликнуть раньше, подойти ближе, потребовать сперва вывести людей. На самом деле всё произошло, пока я поворачивал голову, услышав треск.
Заднее колесо провалилось между досками. Телегу качнуло, женщина отступила, пытаясь удержать ребёнка, и одновременно шест соскользнул у одного из переправщиков. Лодку развернуло боком к течению. Второй мужик успел крикнуть, чтобы отпустили канат, но на берегу не поняли. Натянутая верёвка прижала судёнышко поперёк струи, через низкий борт хлынула вода, и помост начал уходить из-под телеги.
Я побежал, ещё не решив, что именно буду делать. Я будто со стороны услышал собственный приказ Семёну держаться на берегу и тут же оказался в воде по пояс. Глина под ногами съехала, сапоги перестали находить дно. Холод ударил в грудь так резко, что первый вдох вышел бессмысленным, открытым ртом, будто хотел закричать.
Женщина держалась за край телеги. Ребёнка возле неё не было.
Вода ударила меня боком о настил. Ухватившись за мокрую доску, увидел под ней светлое лицо и нырнул, не успев набрать воздуха. Рука нашла ткань, скользнула по ней, затем зацепилась за жёсткий ворот. Потянул. Ребёнок не двигался: край одежды затянуло между двумя досками.
Пришлось упёресться плечом в обломок поперечины. Под водой звуки пропали, остались только собственный стук в голове и смутное знание, что ещё немного — и он вдохнёт. Рванул доску, та подалась не туда, соскользнула и ударила по предплечью. Ворот остался у меня в пальцах, но стоило потянуть снова, разрывая ткань, и получилось вытолкнуть мальчика вверх, туда, где серое пятно неба дрожало за толщей воды.
Чьи-то руки приняли ребёнка. Я увидел, чьи именно, потому что течение прижало к колесу. Внутри груди что-то горячо сжалось, и паника на короткое мгновение отступила. Это было хуже, чем страх: тело будто получило отсрочку, не спросив, для чего она нужна, а я уже почти согласился ею распорядиться как чем-то надёжным.
Телега дёрнулась. Жилин, оставшийся по другую сторону, пытался удержать жену. Один переправщик подплыл к берегу; второй сидел на уцелевшем краю лодки и бессмысленно грёб шестом по воздуху. Когда я добрался до женщины и перехватил её за одежду под плечами, то почувствовал, как она впилась ногтями мне в шею.
— Отпусти! — крикнул, но она не слышала или паника окончательно отключила ее от реальности.
Я не мог разжать ей руки, не отпустив сам. Если бы не моя сила она бы точно задушила меня. Над головой протянули верёвку, слишком высоко; Жилин ухватился, промахнулся, а потом всё же прижал её к борту. Я подтолкнул женщину к мужу и в знак окончательной благодарности получил локтем в лицо. Во рту стало солоно. На миг я увидел совсем другую воду, возле другого берега, и не понял, откуда взялось это воспоминание — из собственной жизни, из Михаила Андреева, которым я стал, или из лихорадочного смешения всего, что когда-либо пережил, а может это была не вода а звезды полученные в благодарность от спасенной.
Жилин кричал мне в самое ухо. Михаил разобрал только «держи» и «ниже».
Добрались до мелкого места, когда ноги уже почти не слушались. Женщину потащили дальше, на траву; Жилин остался со мной, пытаясь освободить рукав, зацепившийся за расколотую доску. Тащить пришлось вместе с обломком. Когда я поднял руку, чтобы высвободить локоть, то по лицу Жилина понял: делать этого не следовало.
Обломок был тяжёлым, пропитанным водой. На берегу его потом поднимали двое.
Сейчас думать об этом не осталось сил. Следующие полчаса я провел на коленях, кашляя, пытаясь вдохнуть и избавиться от воды, которой все таки нахлебался. Климов пытался меня поднять, ухватив за ворот, но мокрая ткань выскользнула. Тогда Павел опустился рядом, подставил собственное плечо и коротко выругался, когда оба повалились на бок.
Семён принёс полушубок. Он так спешил, что волочил по земле рукав. Руднев был возле мальчика, я упорно пытался разглядеть сквозь чужие ноги, что там происходит.
— Живой?
Климов не ответил, потому что сам не знал.
Мальчик вдруг заплакал — тонко, с обрывающимся вдохом. Мать рванулась к нему, кто-то удержал её, давая лекарю закончить осмотр. Меня трясло так, что зубы стучали друг о друга, а под рёбрами уже нарастал знакомый голод, пока ещё далёкий, но от этого не менее страшный.
* * *Переправу закрыли. Возле сломанного настила спорили, кто не отпустил канат и кому следовало заменить доски. Их проводник ходил между людьми с мрачным видом, а потом нашёл в стороне пустую пастушью избушку, поднятую на сухом пригорке. Там можно было затопить печь. Внутри пахло мышами и старым сеном; на стене висело