Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

— Придёт в себя, — медленно повторил Львов. — И что же?

— И сможет ответить на суде за свою присягу.

— Пусть лучше сгниёт. — Львов вдруг побелел, и голос у него сорвался. — Он показал под присягой, что дядя мой повредился умом. Дядя, который до последней недели сам щёлкал на счётах и всех соседей звал по именам! Этот Зотов нас по миру пустить хочет, Михайло Алексеевич, а вы его лечить собрались?

— Ты, Львов, на брата не серчай, — вмешался Павел. — Он и Бонапарту, говорят, не уступил. Тебе и подавно не уступит.

— Лечить его стану не я, — ответил я.

— А ему страшно? — вдруг спросила Варенька. — Зотову.

Все повернулись к ней. Она сидела очень прямо и смотрела на меня, а руку её мать так и не выпустила.

— Страшно, Варенька. Он видит то, чего нет, и не знает, что этого нет.

— И его так привязанным и держат?

— Полотенцами. И кровь пускают.

Варенька перекрестилась и обернулась к мужу. Львов отвёл глаза.

— И пойдёшь ты к нему, — заговорил отец, — так к вечеру вся Москва скажет, что Салтыковы свидетеля купили. Или опоили, ты ведь лекарь. Двоюродным того только и надо.

— Пусть говорят, — сказала мать. — Человек привязанный лежит, а они разговоры считают.

— Батюшка прав, матушка, — сказал я. — Оттого один я туда и не пойду. — Я повернулся к Львову. — Мёртвый Зотов двоюродным выгоднее живого. Умрёт он, и присяга его останется в деле навсегда, и спросить за неё будет не с кого. Сойдёт с ума насовсем, выйдет то же самое. А живой и в своём уме, он может её взять назад. Или хотя бы ответить мне, чем болел ваш дядя и когда.

Львов уставился в зелёное сукно и молчал.

— А кто станет лечить? — спросил он наконец.

— Лекарь, которому поверит суд. И при нём квартальный, чтобы видел всё своими глазами.

— Инспектор врачебной управы у нас Беккер, Людвиг Карлович, — сказал отец. — Немец, живёт в Немецкой слободе. Человек тяжёлый, зато на руку чистый. Петербургских не любит.

— Завтра воскресенье, — сказал Павел. — Немцы по воскресеньям визитов не принимают.

— Значит, поеду к нему после обедни незваным.

Отец хмыкнул совсем как Виллие и придвинул мне толстую пачку листов, исписанных где писарской рукой, где крупным павловским почерком.

— Это свидетели. Кого мы с писарем не застали, Павел обошёл сам. Прочти до среды.

Листы я унёс к себе и читал их до полуночи. Люди, которых обошли отец с Павлом, говорили одно: старик до последней недели сам считал деньги и узнавал соседей по именам. Против них стояли четверо свидетелей двоюродных, и тяжелее всех весила присяга Зотова, потому что он один показывал как лекарь.

Снять её мог только сам Зотов, живой и в своём уме.

* * *

Беккер принял меня в шлафроке и с трубкой и вставать навстречу не стал. Был он стар и грузен, с сеткой красных жилок на щеках, и долго разглядывал меня.

— Салтыков, — сказал он с сильным выговором. — Петербургский. Тот, что при Виллие. Слышал, слышал. Молодые петербургские господа приезжают в Москву учить нас, стариков, как пускать кровь.

— Как её не пускать, Людвиг Карлович.

Он вынул трубку изо рта и впервые посмотрел на меня с интересом.

— Чем обязан в такой день?

— У вас в городе сошёл с ума лекарь. Зотов, у Покровских ворот. Со среды лежит привязанный, цирюльник дважды отворял ему кровь, а управа его ещё не видела.

— Управа не обязана бегать за всяким пьяницей.

— За всяким нет, — согласился я. — Только этого пьяницу в среду будут поминать в суде. Он свидетель по делу о наследстве и показал под присягой, что завещатель повредился умом. Заявители просят прочесть его показание как есть, раз сам он теперь сумасшедший. А ежели после выяснится, что сумасшествие его проходит за три дня, и управа о том знала, да не поглядела?

— Узнала управа об этом от вас, и только что, — отрезал Беккер.

— Оттого я и пришёл.

Пыхая трубкой, он смотрел в окно, на свой садик, где куры рылись под кустами смородины, а я ждал.

— Вы ведь сторона в этом деле, Салтыков. Это ваша сестра судится, мне говорили.

— Сестра. Потому я и прошу вас. Лечить его сам я не стану. Скажу, что вижу, а капли, ежели понадобятся, дадите вы, своей рукой, и запишете. И пусть при нас будет квартальный.

— Вы, выходит, уже знаете, чем он болен, не видав его?

— Знаю, чем болеют люди, которым неделю не дают вина. А наверняка скажу при вас.

Беккер выколачивал трубку о край стола так долго, что я начал считать удары. Потом он крикнул в глубину дома что-то по-немецки, и ему принесли сюртук.

— Ежели вы ошиблись, — сказал он, вдевая руку в рукав, — я напишу об этом в Петербург. Самому Виллие.

— Пишите. Он любит, когда пишут коротко.

В карете Беккер сидел, отвернувшись от меня к окну, и заговорил, только когда мы свернули на Покровку.

— Таких, как ваш Зотов, ежели буянят, у нас свозят в Екатерининскую богадельню, к умалишённым. Там они в разум и приходят. Кто приходит.

— А много ли приходит?

— Половина где-то. — Беккер пожал плечами. — Прочих отпевают.

Довольно было двоюродным объявить Зотова буйным, и богадельня доделала бы за них остальное. Против этого мне и нужны были при нём управа с журналом и полиция.

Квартального я попросил захватить по дороге, с квартиры за углом. Оказался он молод и румян, и при виде инспектора управы вытянулся так, что звякнула шпага.

Домишко Зотова, деревянный, в три окна, стоял в кривом переулке, и ставни на нём были закрыты среди бела дня. На лавке у калитки сидел детина в синем кафтане и строгал ножом палку. Увидев меня с Беккером, он поднялся и загородил калитку плечом.

— Не велено, — сказал он.

— Кем не велено? — спросил квартальный.

— Господами.

— Твои господа мне не начальство. — Квартальный отодвинул его локтем. — Посторонись, это управа.

Жена Зотова встретила нас в сенях, с красными от бессонницы глазами. Увидев квартального, она перекрестилась, а при виде саквояжа Беккера заплакала. Меня она, кажется, не заметила вовсе.

— Батюшки, лекари… Пятый день никого не признаёт. Цирюльник сказывал, дурная кровь в голову бьёт, два раза отворял, а ему всё хуже.

Зотов лежал у печи, привязанный полотенцами за руки к спинке кровати. Лет ему было около сорока пяти, он зарос сивой щетиной, и