Мажор - Василий Сергеевич Панфилов

Во Франции же он столкнулся с тем, что титулованный аристократ может работать просто инженером или даже токарем. Если у тебя нет денег, то кому интересны твои предки⁈ Важнее не титул, а хорошая школа, желательно частная, знакомства родителей и твои лично. А титул или собственно дворянство так… щепотка приправы в блюде.

В общем, есть дворянство, и есть… и с учётом усыновления дедушки еврейской семьёй…

…а есть ли⁈

— Да, что там по деду Яну? — спросил я, видя, что мама не торопится продолжать.

— Обычная мелкая шляхта, — вздохнула она, — сам знаешь, в Речи Посполитой таких было чуть не двадцать процентов, некоторые сами землю пахали, только что с саблей на боку, вот и мы из таких, даром что герб есть. Да и сомнительное шляхество, грамоты утеряны, только свидетельства соседей и родственников. В Российской Империи, во всяком случае, его не признали, но это уже политика тех лет. А мама… бабушка твоя, полячка, из краковских мещан, на четверть венгерка.

Киваю, про бабушку я хорошо знаю, не новость. Да и так… у меня среди одноклассников хватает примерно таких же. Фельдман, например, может репатриироваться не только в Израиль, но в Германию, у него родня очень своеобразно перетасовалась, и все сложные, с заковыристой биографией. А Лена, моя фигуристая поклонница, имеет грузинские корни, и чуть ли даже не княжеские, что несколько сомнительно, но окей…

— Но всё-таки, что с дедом Яном не так? — переспросил я.

— Армия Крайова, а не Армия Людова, — бледно улыбнулась мама.

— А… — я чуть завис. Армия Крайова, это, соответственно, Лондон… А Людова — Москва. Да уж, этого вполне достаточно, чтобы после войны поиметь неприятностей.

— Сидел? — уточнил я.

— Два раза, — усмехнулась мама, — Полтора года и полгода, а потом реабилитация, после пятьдесят шестого, за отсутствие состава преступления.

— Ну… — протянул я, — собственно, всё оказалось не так страшно, как я себе нафантазировал. Нормальная, в общем, семейная история, в Союзе, если покопаться плюс-минус такие есть как минимум у каждого четвёртого, а скорее больше. У кого-то белый казачий атаман в предках, в кого-то дедушка чекист… и неизвестно ещё, что хуже. А раскулаченных и сосланных если считать, так почти у каждого найдётся.

— Ну и слава Богу, — подытожила мама, — я уж боялась, ты переживать будешь. Только о «Что хуже» ты, пожалуйста, не рассуждай лишний раз.

— Погоди, — спохватился я, — это что же… мы с тобой католики, что ли? А-а… ну точно! Просто я тогда конфирмацию всерьёз не воспринял, маленький ещё был. Сколько мне было, восемь?

— Восемь, — подтвердила мама, — Бабушка тогда тебя очень просила, для неё это важно. Сам вспомни, ты тогда летом от неё приехал, сам ко мне подошёл.

— А, ну да… как же, вспоминаю, — усмехнулся я, — просто тогда это, ну… как посвящение в индейцы воспринял, что ли. Но ведь и молитвы, кстати, все помню! На латыни! Надо же… перед глазами же, и не то чтобы совсем забыл, а просто как-то внимания не придавал. Обалдеть…

— Ладно, — я встал с кресла, забрав чашку, — пойду к себе, переваривать.

— Слишком уж себя не накручивай, хорошо? — попросила мама, — Это ведь, действительно, у каждого четвёртого примерно такие же скелеты в шкафах. Я не говорила больше потому, что дедушка расстроится. По партийной линии ему не прилетит, не те времена уже. Просто для него это очень тяжёлые воспоминания, особенно то, что его отрекаться заставили.

— Он… — она заколебалась, — выпил тогда сильно, вот и откровенничал, а потом жалел.

— Папа знает? — поинтересовался я.

— Знает… вздохнула мама, — знает конечно. Он хотел тебе рассказать, но позже, когда ты подрастёшь, чтоб не проболтался, в первую очередь дедушке. А сейчас на него в Австрии столько дел навалилось, что повидаться вы сможете не раньше лета, и то не факт. Мы с ним это обсудили, и решили, что лучше уж я сейчас.

— Понял, — покивал я, — Да, наверное так лучше. Ладно, я к себе!

В комнате сел было за синтезатор, пробежался пальцами по клавишам, но…

… нет! Не сейчас.

Я и без того, считая репетиции с Пеппи и походы в музыкальную школу при консерватории, музыкой занимаюсь никак не меньше четырёх часов в день, а обычно и больше.

— А может… — подумав, достал альбом и принялся набрасывать эскизами всякую хрень из глубин подсознания. Психотерапия. Получается пока… ну, так себе, если честно.

Альтэр Эго хорошо рисовал, а я теорию знаю, во всяком случае не хуже рядовых преподавателей в художественной школе, но рука пока не набита толком. Так… на уровне выпускника этой самой школы, притом не самого одарённого.

Рисовал бездумно, а потом, поглядев в альбом, поморщился. На его страницах, эскизами, шляхта в драных кунтушах, целующий Христа Иуда, Пеппи на метле и Ленка…

… в разных позах.

— Та-ак… а вот это нужно уничтожить! Мама, конечно, по моим вещам не лазает, но бережёного Бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт!

Вырвав листы, скомкал и сунул в портфель — завтра по дороге выброшу в мусорку, где-нибудь подальше. А Ленка…

Нет, дело не в ней, это точно! Просто походы по общагам, это такое себе удовольствие… и конспирация на уровне Штирлица нужна, и возможность намотать на винт что-то нехорошее не нулевая.

— Нужна взрослая женщина… — поёрзав на стуле, постановил я, — лет этак на десять, а то и больше. Чтоб пузом в загс затолкать даже и не думала, а напротив, сама конспирацию соблюдала. Вот только где бы её найти?

— Миша, привет! — звонкий голос девочки хрустальными осколками разлетелся по всему подъезду.

— Привет, Пеппи… да погоди, дай дверь нормально открою!

— Тёть Люд, здрасте, а вот и я, — доложилась девочка вышедшей из своей комнаты маме,на ходу запахивающей халат, — А это вам! Ну в смысле Мише, но вам тоже, я ж знаю, вы хотели!

— Ну… — с сомнением протянул я, ошарашенно принимая басовито орущий и дёргающийся тряпичный свёрток.

— Кошка!