Год 2000-й. Перелом эпох - Александр Борисович Михайловский

и нужности такого шага было не нужно, и, отправив под нож прежнее свинособачье ЦК, он оказался свободен, как птица в полете. Не успел он прибрать на местности обломки вдребезги разгромленного НАТО и расставить по местам ключевые фигуры, как у меня открылись искусственные миры. Опыт товарища Сталина из мира, где история начала меняться в октябре семнадцатого, оказался для него малоприменим, однако тот мир, где Красная армия в ходе войны подмяла под себя всю Европу, оказался целым кладезем открытий, а потому его история поделалась у советского вождя настольной книгой. Полностью копировать ее он не собирается, да это и невозможно, но сверять ключевые исторические решения с опытом предшественника прямо необходимо.

Что касается Просто Лени, то как раз он с самого начала был не прочь сделать все по поваренной книге родного мира, но только не знал, как обосновать свою убежденность перед прочей партийной верхушкой, закосневшей в заблуждениях и предубеждениях. Однако, когда мне открылись искусственные миры, и высокопоставленная партийная комиссия (члены Политбюро и самые доверенные товарищи из Секретариата ЦК) побывала на истинной родине советского генсека, все сразу сладилось наилучшим образом. Одно дело, когда какие-то вещи советскому руководству объясняет товарищ Серегин (конечно, член ЦК партии большевиков четырнадцатого и восемнадцатого годов и лучший друг двух товарищей Лениных, однако при этом еще и самовластный монарх и полководец), и совсем другой коленкор получается, когда то же самое или почти то же самое те же товарищи видят на местности в одном прогрессивном советском мире, который можно и нужно брать за основу, как ориентир и идеал.

Ну и последним был товарищ Романов — он, отбросив все сомнения, сказал своим соратникам, что делать все нужно точно так же, как у старших товарищей и точка. И местный Александр Покрышкин, которого я вывел в Политбюро фактически на позицию вице-генсека, поддержал это предложение двумя руками. Мол, мало вмять Европу в землю танковыми гусеницами до самого Ла-Манша, чтобы этот подвиг советских летчиков, моряков, танкистов и мотострелков не пропал втуне — требуется освоить это пространство, сделав своим, и тогда оттуда на советскую землю больше никогда не придет война. Эту бы мысль, да в головы российским руководителям моего родного мира, лобызавшимися с этой Европой в десны, не понимая, что, как только европейским элитам снова захочется кушать, они начнут строить планы очередного Великого Похода на Восток. А кушать Европе хочется всегда, потому что в Основном Потоке львиную долю у нее отбирает тоже вечно голодный дядя Сэм. И только там, где этот фактор был выведен за скобки, европейцы превращались для России или Советского Союза в добрых соседей.

Вот и Гельмут Коль, прикидываясь христианским демократом, внутри себя не был ни тем, ни другим. Он тоже мечтал о походе на восток и о мести за старшего брата, павшего в кровавой мясорубке Восточного фронта, только надеялся, что при таких руководителях, как Горбачев и Ельцин, этот плод сам созреет и упадет прямо в руки. Упала же ему подобным образом Восточная Германия, которую он проглотил в один укус. Помимо всего прочего, уже в должности канцлера, герр Коль побывал фигурантом политического скандала о нелегальных партийных пожертвованиях, сиречь политических взятках, именуемого «аферой Флика».

И данайцем, дававшим донаты, был не кто-нибудь, а концерн Флика, основанный германским промышленником Фридрихом Фликом — одним из богатейших людей хоть в Третьем Рейхе, хоть в ФРГ. А еще герр Флик (сам помер в семьдесят втором году) успел побывать «другом рейхсфюрера СС», присваивавшим предприятия на оккупированных территориях, беззастенчиво эксплуатировавшим подневольный труд «восточных рабочих» и советских военнопленных, а после войны отказавшимся выплачивать компенсации хоть одной маркой. Нюрнбергский трибунал официально признал этого персонажа нацистским преступником и осудил на семь лет тюрьмы, но по странной забывчивости не конфисковал ничего, нажитого непосильным трудом рабов двадцатого века. И его наследники так же наотрез отказывались рассчитываться по старым счетам деньгами, но теперь, как и во всех предыдущих мирах, через которые мне довелось пройти, заплатят за все по гамбургскому счету всем своим имуществом и собственными головами.

В мире так называемой западной буржуазной демократии сущность политика определяется тем, кто вносит ему деньги в избирательные фонды и добавляет на личный карман. В этом смысле на Гельмуте Коле клейма ставить негде. Связь с нацистским преступником и рабовладельцем, даже не беря в расчет всего прочего, делает его фигурой, к которой возможно прикасаться только раскаленным железом. Сроков давности преступления нацистов не имеют по определению, и их пособников и сообщников это касается в полной мере. И вот ведь что примечательно, но совсем не удивительно: в западногерманском суде громкое дело «аферы Флика» закончилось только кишечными газами, шумно выпущенными в атмосферу, то есть ничем. Мол, не удалось доказать факт непосредственной передачи денег от руководства концерна Флика германским коррумпированным политикам, и все они, и взяточники, и их спонсоры, вышли сухими из воды.

Одним словом, упитанного кабана по имени Гельмут Коль я отправил на бойню к Бригитте Бергман и прикрыл за ним дверь, чтобы не слышать его предсмертного свинособачьего визга. Зато сухонького седенького старичка Эриха Мильке, которого моя бравая штурмовая пехота извлекла из берлинской тюрьмы Моабит, со всем почтением доставили на «Неумолимый» и провели в мои апартаменты. Как сообщила энергооболочка, сидел товарищ Мильке не за то, что был в ГДР фактически вторым лицом после Хоннекера, а по древнему делу еще времен Веймарской республики за убийство двух полицаев за то, что те, в свою очередь, разгоняя манифестацию на берлинской площади Бюловплац восьмого августа тридцать первого года, застрелили девятнадцатилетнего жестянщика Фрица Ауге. Третий рейх еще не родился, а немецкая полиция уже стояла над законом. На следующий день бойцы партийной самообороны (была у КПГ такая вооруженная организация) по решению районного руководства компартии ликвидировали двоих убийц практически прямо на месте преступления, после чего были вынуждены бежать из Германии.

В Третьем рейхе дело было закрыто, так как подозреваемые скрылись от следствия, но в сорок седьмом году прокуратура Западного Берлина вдруг возбудилась (видна рука наших заклятых англосаксонских партнеров) и выдала ордер на арест товарища Мильке. Однако советские оккупационные власти конфисковали материалы дела и нарисовали на них индейскую национальную избу фигвам. Однако копия ордера на арест, хранившаяся в западноберлинской прокуратуре сохранила свою силу, поэтому после аншлюса ГДР дело «Бюловплац» в ноябре девяносто первого года было возбуждено в третий раз. Процесс длился полтора года с февраля девяносто второго года по октябрь девяносто третьего, и в результате столь эпической возни Эрих Мильке был осужден на шесть лет.

Сравнивая