Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный
— Ну, уважаемый! — выдохнул Эдик. — Я честно купил, ты честно купил, и никто ни на ком не наварился. — Он вытер глаза перчаткой. — Мы с тобой так всю торговлю на Урале погубим! Ладно. Тебе теперь первому вожу. Что с характером — сразу к тебе, до всяких Шувакишей.
Строки Аукциона не появилось, и очков за табуретку тоже. Эдик плашек не видит и провести сделку не может, а самому себе вещь не проводят. Зато когда у табуретки найдётся её человек, я продам её ему, и Аукцион запишет мне все тридцать четыре очка. В нагрудном кармане у меня осталась только записная книжка. Первые деньги, заработанные на «Ладье», ушли до рубля на весы и табуретку. Выходит, «Ладья» купила мне весы, сама о том не подозревая. Жаль, чек ей не пошлёшь.
Эдик укатил, а я поставил табуретку на нижнюю полку за прилавком. Там у нас ждут своих хозяев вещи, которые я первому встречному не продаю, и с прошлой недели так же дожидается хозяина утюг, купленный у Жеки. Лариса, пробираясь к кассе, задела табуретку сапогом. Та свалилась набок и тут же со стуком встала обратно. Лариса смотрела в это время в калькулятор.
— Неваляшка, — определила она. — Ножки тяжёлые, вот и встаёт. Почём взял?
— Четыре тысячи, — ответил я.
Калькулятор замолчал. Лариса сняла очки, и они повисли на цепочке.
— Беляев, я в девяносто восьмом за четыре тысячи «Стинол» продала, — упрекнула Лариса. — Двухкамерный! А ты табуретки покупаешь, как холодильники. Транжира.
— «Стинол», Лар, если его уронить, сам не встанет, — возразил я. — А эта сама встаёт.
— Болтун ты, Беляев, — проворчала Лариса, не удержав строгого лица, и рассмеялась. Потом надела очки и снова взялась за калькулятор.
Поговорить с ней о Тамаре Павловне я собирался здесь, за её прилавком, и лучше времени, чем пустой магазин после Эдика, было не найти. Я достал из внутреннего кармана картонку с тёмным хвостиком нитки и положил перед ней. На картонке чернилами было выведено «Ходики с кукушкой — 9 ₽», карандашом «25» и «65», а ниже, мельче, «упрямый».
— Это из подвала Дома быта, — объяснил я. — Там такие висели под квитанциями у каждой вещи с плашкой — мы их все сняли. Почерк узнаёшь?
Лариса узнала сразу. Она нагнулась под прилавок, достала из жестянки одну из маминых бирок и положила рядом. Почерк был тот же, и у края так же стояли два карандашных числа.
— Мамина, — тихо проговорила Лариса. — Она на всё такие вешала. Я думала, это у неё торговое, для себя.
— Цифры на них те же, что вижу я. — Я положил палец на «65». — До последнего числа.
Лариса провела пальцем по маминой картонке.
— Знала она, кому что, — согласилась Лариса. — Придёт тётка за чайником, а мама ей: «Не этот. Вот этот бери». И ведь возвращались потом спасибо говорить. — Она подняла на меня глаза. — Я догадывалась, Беляев. Давно. Только знать не хотела.
Я взял из ящика нашу магазинную бирку, вывел чернилами «Табуретка — 4 000 ₽», а у края карандашом «13» и «34». Привязал её к перекладине двойным узлом, как вязала Тамара Павловна.
— Мамин порядок, — сказал я. — Пусть ждёт своего человека.
Две картонки так и остались лежать рядом на прилавке. Днём сдатчиков с Уралмаша перехватывает скупка «Ладьи» тут же, на Ильича, и магазин держится тем, что несут нам ночью. Возьмёт «Ладья» Молоток — проснувшиеся вещи нашей округи всю зиму пойдут к её дверям, мимо полки Тамары Павловны и мимо своих людей. Уступать ей Молоток я не собирался.
Весы я уложил в сумку, в которой вчера ездила кукушка, час подремал в подсобке прямо за столом и поехал на Кировградскую.
* * *
В Доме быта на Кировградской сняли вывески. Двери мастерских стояли безымянные. Коридор первого этажа загородили коробки, тележки и свёрнутые половики, и мастера протискивались между ними боком, с телефоном у уха. До конца пятницы съехать надо было всем, кто не подписал акт «Ладьи».
Денис поджидал меня у входа, ещё в куртке после Берёзовского.
— Макс, гляди! — Он сунул мне телефон экраном вперёд.
На видео Римма Фёдоровна в пуховом платке стояла у нового белого котла и тыкала пальцем в окошко. Пламя за стеклом горело синее и ровное. В субботу у неё в доме оно было жёлтое и рваное.
— Тепло, сынок! — сообщила она в камеру. — Котёл-то мне Гена купил!
— Газовщики подключили, она меня борщом накормила и всё равно покойному Гене спасибо сказала, — с гордостью доложил Денис. — И правильно.
Мне стало тепло, будто тот котёл грел и меня. Сделку в Берёзовском мы закрыли в субботу, а сегодня у Риммы Фёдоровны уже горел синий огонь.
Денис спрятал телефон и сразу помрачнел.
— А у меня беда, — признался он. — Пошли вниз.
По дороге к лестнице мы миновали Гришину мастерскую. Дверь стояла настежь, полки были полны, а на полу не нашлось ни одной коробки. Самого Гриши не было. Собирать мастерскую он и не начинал. Акт он до пятницы оставил неподписанным — решать ему.
В подвале угол Дениса было не узнать. Верстак, красный ящик и календарь девятнадцатого года остались на своих местах, а вокруг до потолка выросли коробки. Посреди этого добра стоял станок — учебный токарный по металлу, какие в советских школах ставили в каждую мастерскую. Он был зелёный, крашенный слой на слой, весом центнера три.
— Такелажники мне его на четверг поднимать обещали. — Денис пнул станину и поморщился. — Ну, мужики с блоком и верёвками, которые тяжёлое таскают. Ещё на той неделе договорились. А утром звонят: ушли на объект побольше, раньше субботы никак. Я всё утро обзванивал, до субботы никого нет. А в субботу тут опечатают.
Лестница из подвала была узкая и крутая. Блок — это колесо на крюке, через него пускают верёвку. Без блока станок по такой лестнице не поднять, на руках заработаешь только грыжу на двоих. Срок — конец пятницы, а что останется внизу, хозяин здания вывезет как брошенное. Да и мне Денис в четверг и пятницу нужен был свободным, на переезд мастеров, а не привязанным к станку.
Человек с блоком и верёвками у меня как раз был, а