Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим

Я убрал кору за щёку и прижал языком к нёбу. Горечь растеклась медленно, и голова заработала яснее.

Стрелку… он знал про стрелку уже на вторые сутки. Значит, Лещёв сидел не в глухом углу — у него был приёмник, или связной, или просто уши, которые слышали станционную передачу раньше, чем мы успели отойти к болоту. И теперь он звал меня. Лично.

— Ещё, — сказал Гринь и перекинул ремень чужой сумки через голову. — По дальним дворам третьи сутки ходит слово про награду. За бабу, что вела ребёнка. Корова и двести марок. Описывают: тёмный платок, рост, годы. И девочка при ней…

Это были приметы Ганны у кирпични, когда она взяла дочь Стефана с собой. Кто-то видел, кто-то запомнил, и кто-то уже успел разнести это по дворам за Чёрной топью. И вести эти разнесли местные… явно не немцы, ибо они и видеть её не могли.

— Ладно… чья сумка? — я кивнул на немецкую сумку.

— Лещёва, — сказал он. — Это… подарок для будущего разговора. Я знаю, что там: формуляр немецких промеров, свежий, за эту неделю. И ещё бумага… рапорт о зачистке квадрата К-41 на завтрашнее утро.

Я взял сумку, осмотрел, внутри были планшет, карты и лист, исписанный ровным почерком с наклоном влево. Формуляр я развернул на колене. Увидел там квадраты, номера, глубины — те самые, что мы видели в планшете убитого силезца, только обновлённые и дополненные. Лещёв уже знал о промерах и о том, что карта врала: рядом с квадратом К-41 стояла карандашная пометка «залито, 35 г.», а ниже — «К-43: водяной торф, прохода нет». Тот же год, что и на нашей трофейной карте.

Я закрыл сумку и посмотрел на Зыкова. Старшина стоял чуть позади, слушал весь доклад, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который одновременно получил хорошую и дурную весть в одном пакете.

— Ганна там, — сказал я. — Я не знаю, пленница она или… сдать её хотят.

Зыков промолчал. Спросил о другом:

— Колья?

— Переставлены. Лещёв знал об этом ещё до того, как Гринь пришёл в Замошье. Он знает про батальон, про стрелку, про колья. У него своя нитка, и она длиннее нашей.

— Откуда?

— Не знаю. Может, от Язэпа. Может, от своих. Бывший политрук с пятнадцатью стволами и фельдшером — это не лесная братия. Это организация.

Я разжевал ещё щепоть коры и посчитал вслух:

— До рассвета — полтора часа. В шесть ноль-ноль начинается зачистка. У нас есть пленный, который знает порядок докладов, и линия, которую Гена оставил целой. У нас есть Ганна, которая сидит залогом у человека, зовущего меня по имени. И есть формуляр, который этот человек прислал как пропуск на разговор.

— Одно из двух, — сказал Зыков. — Либо ты идёшь к Лещёву, либо мы работаем по линии.

— Одно из двух не выйдет. Надо и то, и то…

Он посмотрел на меня с неприкрытым непониманием.

— Поясни-ка… чёт я ничего не понимаю!

— Смотри, зачистка в шесть. Если мы не уведём её, к полудню немцы будут здесь, в ольшанике, с собаками. А я к тому часу должен быть у Лещёва — или на обратной дороге. Значит, по линии нужно отработать прямо сейчас. Увести их!

— А кто говорить будет? Ты?

— Антось. У него голос больше похож на голос связиста, чем мой.

Зыков повернулся к Антосю. Тот сидел у корня, привалившись плечом к ольхе, и слушал, не перебивая.

— Антось, — я повернулся к нему. — Ты две недели слушаешь их команды и немецкий понимаешь лучше всех нас. Говорить будешь не за дежурного — за Кноля, за промокшего полевого связиста, который только что закончил промер.

— Смогу, — коротко ответил Антось.

— Кноль подскажет позывной и формулу доклада. К-41 промерен: дно не держит. Переправу через осушной канал переносят в К-43. Немцы должны поверить, что их батальон надо развернуть правее, на водяной торф, где прохода нет.

Антось не стал спрашивать, что будет, если дежурный услышит подмену. Он вообще редко задавал вопросы, ответ на которые мог стоить жизни.

— Покажи формулу, — сказал он.

Я развернул книжку Кноля на нужной странице и поднёс к лучине. Антось прочёл, провёл пальцем по строчкам, закрыл глаза. Потом открыл и посмотрел на Кноля.

Антось ещё раз кивнул на пленного.

— Книжечка у него прям… подробная.

— Гена, — я повернулся к связисту. — Где лежит провод?

— За орешником, вдоль дальнего края. Семнадцать метров от нас до точки врезки. После вечернего доклада я снял клипсы и смотал отвод. Немецкая линия цела, трубка при нас.

— Хорошо. Тогда, когда Гена всё сделает и мы сядем на линию, ты, Антось, будешь читать позывной прямо из книжки — в трубку. Я держу у уха приёмник и слушаю ответ. Зыков, — я дождался, когда тот повернётся ко мне. — Скажи Тарасову, что колонна должна уйти за Чёрную топь до света! Уходят все, и немец тоже.

* * *

После вечернего доклада мы ещё слышали шаги вдоль немецкой линии: кто-то остановился у орешника, дважды свистнул и ушёл к северной оконечности. Комендантский ли это был патруль или обычная ревизия, мы не знали. Зато теперь знали цену новой врезки.

Провод был в траве, проложенный по тому же маршруту, по которому ходили промерщики. Гена полз к нему на четвереньках, прижимая корпус к земле. Я полз за ним, волоча за собой контрольную трубку и катушку с остатками провода. На пятом шаге грудь стянуло так, что пришлось замереть носом в мокрой траве. Гена обернулся, дождался, пока я кивну, и пополз дальше. Антось двигался левее, а Фрол остался в ольшанике. С ним и с Кнолем сидел Зыков, и ствол его автомата был лучшим аргументом против любого лишнего звука.

Деревья кончились, и показалось поле: выкошенное, с редкими кустами ивы вдоль ложбины. За полем стояли свежие столбы с проводами, которые в нескольких местах спускались к земле, в ложбину. Гена нашёл нужный участок за пару минут. Пальцы легли на провод, прощупали изоляцию и нашли нужное место.

— Смотри, — он показал мне две жилы. — Здесь они идут рядом. Между ними — полтора пальца. Клипсы ставлю на обе, разом. Если сядут криво, дежурный услышит щелчок в трубке.

— Ставь.

Первая клипса легла на левую жилу и встала с тихим щелчком, который я скорее почувствовал, чем услышал. Вторая — на правую. Гена прижал их, провернул контактный винт, и в контрольной трубке, которую он держал у уха, зашуршало.

— Линия живая, — он протянул трубку