Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Жилин кричал мне в самое ухо. Михаил разобрал только «держи» и «ниже».

Добрались до мелкого места, когда ноги уже почти не слушались. Женщину потащили дальше, на траву; Жилин остался со мной, пытаясь освободить рукав, зацепившийся за расколотую доску. Тащить пришлось вместе с обломком. Когда я поднял руку, чтобы высвободить локоть, то по лицу Жилина понял: делать этого не следовало.

Обломок был тяжёлым, пропитанным водой. На берегу его потом поднимали двое.

Сейчас думать об этом не осталось сил. Следующие полчаса я провел на коленях, кашляя, пытаясь вдохнуть и избавиться от воды, которой все таки нахлебался. Климов пытался меня поднять, ухватив за ворот, но мокрая ткань выскользнула. Тогда Павел опустился рядом, подставил собственное плечо и коротко выругался, когда оба повалились на бок.

Семён принёс полушубок. Он так спешил, что волочил по земле рукав. Руднев был возле мальчика, я упорно пытался разглядеть сквозь чужие ноги, что там происходит.

— Живой?

Климов не ответил, потому что сам не знал.

Мальчик вдруг заплакал — тонко, с обрывающимся вдохом. Мать рванулась к нему, кто-то удержал её, давая лекарю закончить осмотр. Меня трясло так, что зубы стучали друг о друга, а под рёбрами уже нарастал знакомый голод, пока ещё далёкий, но от этого не менее страшный.

* * *

Переправу закрыли. Возле сломанного настила спорили, кто не отпустил канат и кому следовало заменить доски. Их проводник ходил между людьми с мрачным видом, а потом нашёл в стороне пустую пастушью избушку, поднятую на сухом пригорке. Там можно было затопить печь. Внутри пахло мышами и старым сеном; на стене висело деревянное ведро с рассохшимся дном, под лавкой лежала прошлогодняя кость.

Меня заставили раздеться. Руднев осмотрел руку, промыл ссадины, наложил повязку и долго держал пальцы у запястья, сравнивая пульс с собственным счётом. Мои попытки спросить про ребёнка, обрывались нервным требованием сперва перестать мешать и позволить закончить дело.

Аксинья — только теперь я узнал её имя — сидела у другой стены, прижав к себе сына. Жилин, раздобывший где-то сухую рубаху, старательно отряхивал с неё солому. У мальчика были большие уши и длинные мокрые ресницы. Он смотрел на меня недоверчиво, будто именно этот голый бородатый человек стал причиной случившегося.

— Зовут как?

— Ваня, — ответила мать.

Мальчик не подтвердил и не опроверг. Жилин наконец сумел продеть его руки в рукава, и Ваня спрятался в ткани до самого подбородка.

Климов принёс еду. Он выложил на лавку хлеб, кусок холодной каши, завёрнутый в тряпицу, и несколько варёных яиц, которые, судя по обрывку женской брани снаружи, достались ему не без труда. Я начал есть слишком быстро. После третьего яйца Руднев забрал оставшиеся и положил ближе к Аксинье.

— Тебе принесут ещё.

— Я знаю.

— Тогда не смотри так будто людоедство у тебя в планах…

Пришлось отвести взгляд. Стало стыдно: я действительно успел рассердиться на лекаря, отнявшего пищу, и эта мгновенная злость была сильнее всего, что я сейчас чувствовал. Рядом сидел ребёнок, которого я только что вытащил из воды, а собственный взгляд возвращался к хлебу у него в руках.

Кочетов, заметив это, молча отломил от своей доли, но я остановил его.

— Ешь, Семён.

— Я уже.

— Ты с утра ничего не ел.

Кочетов удивился, что я помню, и сунул хлеб за пазуху, словно таким образом спор можно было прекратить. Руднев попросил Павла сходить за горячим. Я пытался успокоить своего внутреннего зверя, сжав здоровую руку в кулак, пока желание забрать чужую еду не стало переносимым.

К вечеру Жилиных разместили в другом жилье, где нашлось место для женщины с ребёнком. Никифор задержался у двери. Он хотел поблагодарить, но все слова почему-то сводились к тому, сколько у него осталось денег и что из товара ещё можно было вытащить. Я остановил эту исповедь, попросив присмотреть за повозками, пока остальные будут сушиться.

Это Жилин понял сразу. Он оживился, подробно объяснил, где поставит уцелевшую телегу, и уже у порога вдруг обернулся:

— Ты ту доску один ворочал и перевел взгляд на перевязанную руку.

— Это со страху.

Жилин помолчал. По его лицу нельзя было понять, поверил ли он, но продолжать разговор он не стал. Когда дверь закрылась, ещё некоторое время слышались его шаги на сухой траве.

Руднев присел на корточки перед печью. Огонь разгорался плохо, из сырых поленьев выступала пена. Лекарь поворошил их кочергой и, не поворачиваясь, спросил:

— Ты был уверен, что выплывешь?

— Я не успел подумать и дышать под водой я не умею,ли вдруг тебе стало интересно.

Лекарь закрыл печную дверцу и сел напротив. В избушке стало сумеречно. За стеной Климов спорил с проводником, где завтра взять другой помост; Кочетов ушёл сторожить их вещи, и впервые за день они остались почти одни.

— Кто поможет?

— Вы же знаете.

— Хочу услышать, как ты скажешь.

Я поднял на него глаза. Усталость делала просьбу непонятно обидной.

— Симбиот. Мой внутренний пассажир. Как ещё его называть?

— А почему именно так?

— Мы это обсуждали.

— Обсуждали, что он с тобой делает. Я спрашиваю про имя.

Я откинулся к стене и тут же отдёрнул больную руку. Под повязкой саднило; но боль была даже желанной, позволявшей задержаться с ответом.

— Потому что мы живём вместе. Он получает тело, я остаюсь жив. В моём времени так называли… Такое сожительство. С пользой для обоих.

— Про твою пользу я знаю. Про его — мы только догадываемся.

Руднев говорил без нажима, и от этого отмахнуться становилось труднее. Взгляд отказывался подниматься в его сторону, словно я был в чем-то виноват. Посмотрев на пол, где растекалась вода от вывешенной одежды. Маленький ручеёк добрался до сапога лекаря, остановился у подошвы и нашёл путь дальше.

— Вам больше нравится «паразит»?

— Мне ни одно пока не нравится. Для книги я бы сперва собрал сведения. А для сна, вероятно, выбрал бы твоё.

Я ожидал продолжения, но Руднев замолчал. Несколько мгновений они слушали, как за стеной ударяют топором по сырому дереву.

— Вы хотите сказать, я себя успокаиваю.

— Ты сегодня смотрел на хлеб у ребёнка так, что я решил попросить