От Смоленска до Москвы - Андрей Николаевич Савинков
— Шесть десятков бочек зерна ржаного… — я повернул голову и посмотрел на Лукича. — А сколько приказной воевода пишет, что получил в прошлом месяце?
— Четыре десятка, ваша королевская милость, — немного пошуршав бумагами, ответил книжник.
— А где ещё два десятка? — Я перевёл взгляд на ближайшего дьяка, которого такой скрупулёзный подход к «государственной бухгалтерии» от первого лица в государстве явно удивлял сверх всякой меры. Тот замер, будто я не о пропавшем зерне спросил, а предложил ему немедленно выбрать между плахой и дыбой.
— Не могу знать, государь! Не вели казнить, разыщем зерно, кто-то ошибся!
Парой дней ранее на Лобном месте показательно били батогами до состояния порванной спины одного дьяка из Разрядного приказа за воровство царского имущества. Там «на сторону» ушло несколько сот бочонков порохового зелья, сукно, другой припас по мелочи на достаточно приличную по местным меркам сумму. И самое смешное, что меня поразило до глубины души, было отношение чиновников к воровству. Они практически даже и не стеснялись того, что что-то стырили, ну а что, жалованье им задерживали, семьи кормить нужно, так ещё и царь в этот момент в Москве другой был, не тебя же, мол, обкрадывали, а «попередника», значит, никакого злоумышления против нынешней власти, считай, и не было. На вопрос, а кому именно эти деловары «толкнули» запас пороха, не Вору ли — ну а кому ещё, поди не так много в округе покупателей на такой специфический товар, — и не будут ли теперь бунтовщики стрелять по государевым войскам с его помощью, ответить мудила, конечно, не смог. Такая длинная логическая цепочка в его голове видимо просто не помещалась, вот и пришлось отправить его к Лобному месту для повышения сознательности. Остальные, кажется, намёк поняли, хотя, конечно, это ещё проверять нужно было на практике. Судя по тому, как сейчас побледнел стоявший передо мной дьяк, педагогический эффект действительно имел место. Другой вопрос, надолго ли его хватит.
Ну и где-то в этот момент снаружи тревожно начал бить колокол. Сначала один тяжёлый удар, за ним второй, третий. Звон звучал неровно и как-то торопливо, будто кто-то изо всех сил колотил в бронзовое тело колокола, совершенно не заботясь о благозвучии. Я поднял голову от бумаг.
— Что за звон? — Лукич тоже вскинулся, перо замерло над листом, на кончике тут же начала образовываться капелька чернил, грозя поставить кляксу на документ. — Не к службе вроде, время не то…
— Не к службе, — я тут же начал подниматься из-за стола. Уж расписание служб за эти почти два месяца в русской столице я успел выучить наизусть, тут захочешь не забудешь, да и просто на службу колокола совсем по-иному звонили. — В набат бьют, что-то случилось. Что-то явно нехорошее.
Пауль оказался у окна раньше меня, выглянул наружу, и по изменившемуся выражению лица стало ясно, что ничего хорошего он там не обнаружил. Немец на мгновение застыл, затем резко подался вперёд, пытаясь рассмотреть происходящее внизу, и выругался сквозь зубы.
— Что, пожар? — Пожары в деревянных городах были страшным делом, хотя, конечно, я уже спустя секунду понял, что в такую погоду огонь вряд ли мог серьёзно чему-то угрожать.
— Хуже. Стрельцы, ваша королевская милость, — ответил немец враз охрипшим голосом. — На площадь валят. С оружием и без строя.
Я подошёл, глянул через его плечо. Окна даже в царских палатах тут были, мягко говоря, не слишком прозрачные. Забранные мелкой наборной мозаикой из тонких полированных слюдяных пластин, они давали достаточно света, но вот так, чтобы можно было любоваться видами сквозь окно, — этого не было даже близко. С другой стороны, толпа снаружи уже правда была такого размера, что даже сквозь слюду её можно было рассмотреть без особых проблем. Тёмные фигуры двигались на фоне мокрых кремлёвских стен, и от этого зрелище казалось ещё более неприятным: словно какая-то огромная бесформенная тварь медленно затекала внутрь крепости, заполняя собой двор за двором.
Судя по всему, стрельцы стекались к площади сразу с нескольких сторон, а не пришли сюда все вместе. Красные, синие — но по большей части серые — кафтаны смешивались в одну нестройную массу, над которой торчали стволы пищалей, бердыши и что-то ещё, что сквозь слюду рассмотреть было просто невозможно. При этом масса людей обманчивым образом не создавала на первый взгляд впечатления наличия общей цели: одни куда-то бежали, другие шли быстрым шагом, третьи останавливались кучками и о чём-то спорили. То тут, то там над головами взлетали руки, кто-то размахивал оружием, а отдельные группы вдруг срывались с места и устремлялись куда-то за пределы видимого пространства.
— Может, смотр? — неуверенно предположил один из дьяков.
— Смотр без моего приказа, под набат и внутри Кремлёвских стен? — уточнил я. Видимо, мой взгляд был достаточно красноречив, чтобы представитель чернильной братии не стал развивать дальше свою мысль.
К колоколам присоединились крики. Разобрать отсюда отдельные слова было невозможно, однако выглядело это достаточно тревожно. Я встряхнулся, сбросил с себя какое-то накатившее оцепенение и бросился к столу, достав из ящика пару пистолетов. Проверил их заряд, взвёл колесцовые замки на одном, потом на другом оружии. Руки действовали сами собой, а в голове в это время метались совершенно бессмысленные мысли. Кто? Стрельцы? Почему? Ходкевич? Бояре? Сколько их там вообще? И где, мать его, моя охрана?
В этот момент с улицы донёсся звук выстрела, потом ещё один. Короткие сухие хлопки пробились даже сквозь непрерывный колокольный звон.
— Кurwa! — Вырвалось у меня что-то на польском и следом непременное, но совсем не своевременное, — bobr!
Пауль