Год 2000-й. Перелом эпох - Александр Борисович Михайловский
И тут я особенно отчетливо понял, что между мной и им (другим мной) все же есть разница. Он еще не успел совершить наших главных преступлений. Так что наверняка его не мучали в аду…
Настала моя очередь говорить, продолжив с того места, на котором тот остановился. Понимая, что под воздействием каких-то чар не могу контролировать свои речи (как привык это делать, в чем-то лукавя, что-то утаивая или искажая), я начал буквально исповедоваться перед господином Серегиным. Я точно так же заливался соловьем, как и другой я, ужасаясь собственной откровенности и невозможности последовать рефлексу хоть на йоту приуменьшить на словах свои прегрешения.
Внимательно слушал мои излияния и гость Серегина, и лицо его при этом казалось чрезвычайно серьезным, почти окаменевшим.
Во время повествования я сам отслеживал свое превращение из дурака и труса в безнадежного грешника, осознающего свои злодеяния. Я словно бы наблюдал за собой со стороны, и адский огонь стыда вновь мучительно жег меня изнутри.
Когда началась моя трансформация? Конечно же, предпосылки были заложены изначально, с детства, когда немцы, оккупировавшие нашу территорию, казались мне вполне славными миролюбивыми людьми, желающими лишь порядка. У них были красивые улыбки и вкусные шоколадки, они так весело играли на губной гармошке…
Да, все связано… Видимо, как раз тогда ад начал вкрадчиво захватывать мою душу, даря в дальнейшем исключительную благосклонность судьбы. Именно ад поставил меня на самую высокую вершину… И поначалу все было хорошо, народ меня любил — такого молодого, красивого, с лицом живого человека, а не мумии. Потом наступил роковой восемьдесят шестой год. И вот в апреле грянуло роковое слово «Чернобыль»… Чудовищная катастрофа потрясла всю страну. А уже в ноябре состоялся саммит в Рейкьявике, который потом часто снился мне в тягостных кошмарах. Там, во время встречи с глазу на глаз Рональд Рейган выложил передо мной ворох компрометирующих документов, собранных на меня американской разведкой. Голубые глаза американского президента смотрели на меня с победным торжеством: мол, делайте, что мы скажем, мистер Горбачев, или все это станет достоянием свободной западной прессы, и тогда вам точно не усидеть в своем кресле. Переводчик там был только американский, из бывших наших, и, повторяя слова за президентом, он испытывал откровенное наслаждение моим унижением. Я же холодел и затравленно улыбался. И кивал… Кивал, глядя сквозь запотевшие очки на эти страшные бумаги, обжигающие руки… Меня загнали в угол. Все мои грешки, как оказалось, заботливо собирались и тщательно подшивались. Ни один из них не остался незамеченным.
Это был шантаж в любимом американцами стиле под дулом пистолета. Мистер Рейган, видимо, знал, как это делается, ведь много раз играл такие сцены в кино: он просто упивался ситуацией, чувствуя себя точно на экране. Он любовался собой. Он лучился дружелюбием, одновременно презирая меня. Более того — он испытывал брезгливость ко мне, такому жалкому, слабому, поверженному, ткнутому лицом в собственное дерьмо. Он просто топтался по мне, и эта его холодная улыбка была страшнее издевательского гогота…
Да, все это было именно в Рейкьявике, а не на Мальте. На Мальте в восемьдесят девятом году я встречался уже со следующим президентом Джорджем Бушем, и тогда этот солдафон относился ко мне как немецкий комендант к бургомистру оккупированного городка в стиле «принеси, подай и пошел вон». И я вновь сгорал от стыда и унижения, но быстро убедил себя, что все это делается во благо, и стыдиться, собственно, нечего. Ведь в конце концов наконец будет мир… И советские люди, возможно, еще скажут мне спасибо. Возможно… Я очень хотел тогда надеяться на это. На Западе, В Америке это «спасибо» я слышал постоянно, и оно грело мне сердце.
С момента встречи в Рейкьявике дорога в ад уже не подразумевала поворотов, свернув на один из которых, можно было потерять все, но сохранить душу от тлена. Шаг за шагом я шел к закономерному концу и вел в том же направлении свою страну. Все мои решения, на первый взгляд правильные и идеологически выдержанные, приводили только к ослаблению и разрушению основ социалистического строя. Все это происходило постепенно, поэтому народ до самого последнего ничего не понимал.
Однако году в девяностом, когда процесс полураспада был уже в разгаре, я вдруг понял, что могу не успеть соскочить с этой бешеной карусели, и тогда рушащаяся страна придавит меня своими обломками. Нужен был цивилизованный развод — без бунтующих голодных толп и новой корниловщины, неизбежной в том случае, если разное оголтелое офицерье захочет взметнуть на трон одного из авторитетных в своих кругах генералов. Вот этого я боялся больше всего, а отнюдь не мифических «новых большевиков».
Первая попытка с конфискационной денежной реформой, проведенной под флагом борьбы с нетрудовыми доходами, и последующим референдумом о сохранении СССР не удалась самым позорнейшим образом. Тупые совки, несмотря на все трудности, просто отказались расходиться по национальным квартирам. И тогда был задуман так называемый августовский путч, который должен был сразу убить нескольких зайцев. Во-первых, так можно было лишить легитимности союзные структуры, поставившие себя над законом. Во-вторых, участие в путче обезвреживало ту самую оголтелую армейскую верхушку, для которой важнее всего было защищать абстрактную Родину. В-третьих, таким образом мы выталкивали в первые ряды человека, которого в Вашингтоне назначили в мои преемники в качестве президента РСФСР, ведь это новое государство тоже было слишком велико для роли обычной страны.
И вот, когда все было уже почти сделано, пришел ужасный господин Серегин и сотворил с нами