Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

Эдик на пороге зала встал как вкопанный. Под зелёными лампами тянулись столы, их было под сотню. Над ними шла галерея с резными перилами, впереди высился помост с кафедрой. Над каждым лотом на каждом столе висела плашка, и сейчас Эдик видел их все.

— Это что, у них тут над всем ценники? — прошептал он.

Стол «Ладьи» был заставлен так, что лоты стояли даже на полу у ножек. Одним днём столько не наберёшь: фургон, похоже, ездил не один день. За столом сидели привычные молодые люди в костюмах, с белыми ладьями на лацканах, но среди них я заметил и несколько незнакомых лиц, одетых попроще. За спиной кто-то вполголоса рассказывал соседу, что к «Ладье» на этой неделе переписались одиночки.

Эдик вцепился мне в рукав.

— Так и есть! — зашипел он и кивнул на прялку у ножки стола «Ладьи». — Соседкина, из Монетного, колесо с трещиной, она мне его по телефону описывала. И этот, в пальто, тут!

Он шагнул к столу «Ладьи», и по лицу его было ясно, что сейчас он выскажет им всё, что думает.

— Гость, — остановил я его одним словом.

Эдик замер. Дальше он говорил тихо и зло, уже не им, а себе:

— Всё, хватит. Ни одного посёлка им больше не назову. Ни одного.

Прялка подтвердила мою догадку из гаража. Перекупить мои лоты деньгами «Ладья» не сможет: кому и за сколько их отдать, решаю я, а не самая высокая ставка.

Наш стол стоял через проход. На нём лежали ходики Дерябина, остановленные, с маятником, уложенным рядом с гирями. Дерябин дошёл до них первым. Он задержал взгляд на первой строке плашки, поджал губы и отвернулся.

— Потом дочитаю, — решил Дерябин. — Сперва стрелки.

Он открыл «Молнию» и сверил её со стрелками ходиков.

— Стоят, — доложил он. — К отправлению заведёте?

— Когда их очередь, пойдут, — пообещал я.

Дерябин остался у ходиков, с «Молнией» в кулаке.

Оставлять мотор и ковёр на нашем столе я не стал. Кому лот нужнее, покажет только число над рукой, которая его возьмёт, а советский «Ветерок» первым возьмёт тот, кто сам дёргал его в молодости. Таких в зале больше всего за столом Медного квадрата, где сидят старые уральские деньги: при Союзе директора заводов, в девяностые — новые русские. Я подхватил мотор, позвал за собой Эдика, поставил «Ветерок» у прохода возле стола Медного квадрата и рядом раскатал ковёр с оленями.

Первым из-за стола поднялся Борис Палыч Мухин, толстяк с медным квадратом на лацкане. Он обошёл мотор, наклонился к плашке, прочёл и вдруг затрясся так, что значок запрыгал.

— «Ветерок»! — Мухин ткнул пальцем в плашку. — С первого рывка! Да я свой «Ветерок» на Шарташе каждое лето дёргал, с восьмидесятого года! Он у меня с первого рывка только глох!

За ним покатились со смеху седые старики Медного квадрата, сосед Мухина с перстнем стучал ладонью по столешнице, и в зале начали оборачиваться. Эдик у моего плеча набычился было за свой мотор, да и сам хмыкнул: смеялись от удовольствия.

Мухин отсмеялся, обошёл мотор ещё раз и похлопал его по кожуху.

— Только мне-то он на что, приёмщик? — прогудел он. — У меня калоши.

Калоши у Мухина были не простые, я сам читал их плашку: в них по воде ходят, как по земле.

— Калоши вас одного по воде носят, Борис Палыч, — усмехнулся я. — А «Ветерок» и лодку с гостями на тот берег увезёт.

Мухин замолчал и перечитал плашку, теперь уже до самого зарока.

— А знаешь, Беляев, ты меня заинтересовал, — протянул он. — Когда твой «Ветерок» выставляют?

Приёмщиком он меня на этот раз не назвал.

— Этой ночью, — ответил я. — С кафедры, и веду его я.

— Мужики! — Мухин развернулся к своему столу. — А ведь я на эту штуковину поставлю!

Стол Медного квадрата загудел уже о деле: сосед с перстнем выспрашивал, потянет ли «Ветерок» лодку на четверых, и к плашке потянулись головы через весь стол. За столом «Ладьи» Кирилл оторвался от своих бумаг и смотрел в нашу сторону.

В первые ночи, когда фамилия Беляев только появилась на табло, этот стол смеялся надо мной. Теперь эти же люди собирались бороться за мой лот, а «Ладья» смотрела на это через проход, и улыбки я не прятал.

За столом Медного квадрата Мухин всё ещё поглядывал на Эдиков «Ветерок», когда Надежда Аркадьевна, Хранительница Книги, ударила рабочим молотком по кафедре, и зал стих. Открытые торги в ночь на пятницу начались. Первые лоты она вела сама, сухо и быстро, как завуч на линейке. Три моих лота стояли в её списке последними.

После двух лотов других продавцов на помост вышел Кирилл Лаврентьев из «Ладьи». Его Дом выставил восемь лотов подряд. Похоже, это были вещи, которые фургон скупил по пригородным дворам и которые успели проснуться. Кирилл выносил вещь, Хранительница читала лист, из зала звучали две-три ставки, и он, не раздумывая, отдавал вещь за верхнюю. Ни одной вещи он не показал в деле и ни над одной не думал дольше вдоха. Короб из бересты, ребристая доска, которой раньше катали бельё, ковшик с вмятиной уходили минуты за три каждый. Четвёртой он вынес прялку с трещиной на колесе.

Передача состоялась. Провёл: Лаврентьев. +18 очков.

Эдик Сысолятин в первом ряду побелел и вцепился в колени. Соседкину прялку из Монетного он опознал ещё до торгов, у стола «Ладьи». Теперь её продали у него на глазах, и продали люди, которым он сам называл посёлки. Сказать он не мог ни слова, потому что молчать в первом ряду было моим условием.

Я досчитал до конца. Восемь строк, и каждая вышла ровно по плашке, ни очком больше. «Ладья» брала числом и скоростью: пока я поведу один лот, она продаст пять. Только ни одна её вещь не ушла дороже, чем стоит в руках случайного человека. Правильные руки для своих вещей «Ладья» даже не пыталась найти и просто продавала тому, кто больше заплатит.

— Дом быта, — объявила Хранительница. — Ведёт Беляев.

Кирилл отнёс последнюю вещь к столу покупателя и сел к своим, и я поднялся на помост. За кафедру меня пускала пятая