Кинопольский волк - Александр Накул
Он торжествует. Гудзенко задирает голову и орёт прямо в небо, в лицо Богу, которого там, к счастью, нет. Потом озирается, хочет посмотреть, как проходит уничтожение огня, но голова замирает, так и не обернувшись.
Потому что положение на площади изменилось.
Сначала пришёл рёв. Он шёл сразу с четырёх сторон, словно кто-то поставил колонки. А потом вокруг площади вдруг вырос чёрный квадрат. И по левую, и по правую руку вдруг выросли чёрные стены, а ещё две перекрыли проспект.
И за этим чёрным квадратом город был уже прежним.
Гудзенко понял, что дело свободы требует ретироваться. Махнул рукой, крикнул:
— Я сейчас! Я с вами.
И нырнул обратно в толпу.
Но толпы уже нет. Какие-то кучи дерущихся, кричащих, — а ещё больше тех, кто ничего не понимает, но сейчас попадёт под раздачу. Гудзенко лавировал между ними, стараясь не смотреть никому в лицо. Потом раздался крик и все побежали — кто куда, но в основном в арки, падая и крича.
«Там перехватят», — подумал он. Кто перехватит, он не думал. Да и думать было не время. Надо было спасаться. Парк с серебристыми туалетами был рядом и Гудзенко побежал в ту сторону. Но уже возле ворот оказался в страшной давке, а там, среди деревьев, уже выстраивались люди в касках и ворча, катился по аллее БТР.
Гудзенко отпрянул назад, повертелся, а потом увидел будочку туалета. Это могло спасти. Он обежал вокруг, потом зашёл спереди, распахнул дверь, долбанув кого-то по голове, забрался внутрь и повернул замок.
Снаружи доносились удары и крики. Здесь же было безопасно и пахло цветочным лугом.
Но спустя пару секунд страх вернулся.
«А если найдут? — подумал Варфоломей, — После всего, что было. Откроют дверь, а я здесь»
Словно отвечая на его мысли, за спиной послышался рокот. Гудзенко огляделся, но вокруг была только железная скорлупа, бачок и сидение с огромным, совершенно невероятных размеров отверстием. Неведомый проектировщик явно задался целью построить деревенский сортир, но европейского класса.
Варфоломей понял, как спасаться. Он был довольно щуплым человеком, в плечах не шире подростка, так что пролез без проблем.
Гул приближался. Казалось, не площадь движется целый танковый клин.
«Шагающие мясорубки выпустили», — подумал Гудзенко.
Вонь била в ноздри, но внутри было достаточно глубоко, чтобы забраться с ногами и даже провалиться. Похоже, сток уходил прямо в трубу. Смердящая жижа доходила до плеч и ароматизатор здесь уже не действовал.
Как он будет отмываться, он не знал. Признаться, он даже и не задумывался об этом. Послышался удар и кабинка затряслась. Вонючая волна лизнула приоткрытый рот.
«Ничего, — думал Варфоломей, прикидывая, получится ли погрузиться с головой, — ничего. Я этого и при советской власти наелся.»
БТР с недоумевающим водителем — злобных погромщиков, который надо было остановить, на площади заметно не было — выехал из парка. Он попытался развернуться и при этом никого не раздавить. Получилось плохо — люди успели разбежаться, но левый бок с размаху врезался в новенький сверкающий туалет. Тот сложился, как карточный домик.
Гудзенко успел заметить только гаснущий свет. А потом жестяные стенки задрожали, лопнули, и посыпались прямо на голову. Варфоломей завопил и нырнул глубже, согнувшись на корточках.
Падающая стенка врезала по макушке, загоняя в жижу. Он попытался кричать, но в рот хлынула густая эссенция и дальше была только вонь, вонь и нечего кроме медленно гаснущей вони.
XXXIII. Волком быть можно
Кинопольский Биологический (где, говорят, читал лекции сам Конрад Лоренц) расположен на юге города, за транспортной развязкой, там, где вдоль левый стороны дороги тянется тонкая полоса берёз, а за ними встаёт сумрачный сосновый бор. Всегда влажная дорожка вьётся между старыми рыжими соснами, похожими на одеревеневших ведьм, и ведёт к трёхэтажному учебному корпусу, в архитектуре которого загадочным образом соединились прибалтийская готика и советских плиточный стандарт.
В понедельник, около десяти утра, на скамейке этой остановки сидели двое. Парень с приглаженными волосами и с большой папкой в руках и темноглазая девушка в просторной чёрной майке. Похоже, они ждали, когда начнут приём документов, а пока обменивались новостями.
— То есть, у нас теперь Четвёртая Коалиция?
— Да. Даже устав новый приняли. И, по твоему совету, поставили всем одинаковые кресла, даже для председателя.
— Никто не возражал, что твой отец будет главным и в Коалиции, и в Мантейфеле?
— Нет, он для нас всех свой. Хотели на голосование ставить, но не нашлось других кандидатов. Пришлось голосовать, нужен ли вообще пост председателя. Решили, что нужен.
— Хорошо бы поставить круглый стол. Чтобы было видно, что заседают равные.
— Они и так рады. Отец им так и сказал: «Если прокатите, не обижусь, потому что и вы и так за эти дни натерпелись. Обещать могу две вещи. Первая — лапу мне подавать не нужно. Второе — в случае чего можете снять меня прямым голосованием. Я стараюсь как могу, но в этот раз, например, пришлось очень туго. Так, что я чуть с Мантейфелем не расстался и если бы не дочка с её другом-абитуриентом, мы бы лежали сейчас на солнышке с проломленным черепом. Вот и всё»
— То есть, из Мантейфеля его так и не уволили?
— Нет. Но и повышения не получит. В конце работали чётко, а вот все те дни, пока шла кровавая баня, мы искали не там. Предупредили, сказали, что ещё одно такое дело — и будет он жить в лесу и питаться болотной птицей.
— То есть, в отставку? А как же ты?
— А я бы стала ловить зайчатину.
— Домашний скот сытнее, поверь. Но твой отец точно сумел оправдаться? Если бы его выкинули из Мантейфеля, шансов устроиться в Коалиции у него бы тоже не было.
— Сумел. Ему не привыкать. Он оправдания каждый день слушает, от самых настоящих виртуозов. Стыдно не научиться. К тому же, другие ведомства осрамились ещё больше. Настоящая комедия. Мятеж Церкви проспали все, кроме президента. По тревоге всех поднимать пришлось. Даже БТРы пригнали, ужас. Прямо по парку неслись, чудо, что скамеечки не раздавили.
— Жертвы есть?
— Кто-то побит, пара машин перевёрнуто, раздавлена одна кабинка общественного туалета, а организатор мятежа Гудзенко — ты, наверное, про него слышал — стал жертвой несчастного случая.
— Машины жалко. А с ним что?