Отдел по борьбе с милицией 1 - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

— Ого… Паша кипятком обоссытся, когда увидит.

Паша — это Павел Сергеевич, начальник РОВД.

— Уже видел. Привёл целую делегацию к моему дому. Мол: этого перца скоро расстреляют, отличный дом будет отдан самому достойному — по решению райисполкома. Я сорвал ему торги.

— Злющий, ёпть…

— Само собой.

— Ты вот что… Сначала налей по второй, потом слушай. Да-а… Паша — человек злопамятный. Кондратович — его дальний родственник, троюродный или дальше, но всё же. Уверен, он семье пообещал: с его головы ни волоска не упадёт. А тебя нихрена не жалко. Вот и подставил. А теперь ответ держать? Не в его правилах. Тикать тебе надо, Лёнька. Сожрут.

— Ну а ты, Силантьич? — он влил в себя вторые 50 грамм крепчайшей самогонки, поднеси спичку — загорится. — Ты мужик правильный. Против совести ничего не делавший. Как под Васечкиным служил?

— Так и служил, пень ему в дышло. Как и другие наши. Сами — по совести. Но приходилось иногда глаза закрыть. Потому что выпрут, и кто на моё место придёт? Какой-нибудь новый Васечкин с Кондратовичем. Да и не много желающих ехать в нашу глушь. Говорят, в самом Минске участковых не хватает.

При всём уважении к ветерану милиции, именно из-за таких приходит беда. «А что я один могу поменять», «от меня лично ничего не зависит», «пусть начальство хлопочет»… Именно на сдобренной ими почве процветают прохиндеи в милицейских погонах, никто им даже фэээ не скажет, с раздражением подумал Леонид, тем более ситуация далеко не на 100 процентов изменилась и 50 лет спустя. Но Силантьевич хотя бы сам не организует подляну.

Поговорили, добили поллитру. Жидкость, делённая на двоих, а не на троих, к тому же крепче градусом, растворила желание решать что-то прямо сегодня. Участковый удалился в спальню на семейное ложе, а Леонид забрался на русскую печь. Она не топилась, но лежанка была накрыта зимним тулупом, на нём и уснул, скрутившись как младенец в утробе.

Пробуждение началось с пробившихся сквозь сон слов Силантьевича:

— Твой дом сгорел, ёлки-моталки. Звонили.

Кто, откуда и почему именно ему, участковый не уточнил. Не завтракая, прикрутили велосипед к коляске, Леонид забрался на заднее сиденье, и мотоцикл родом из Третьего Рейха потарахтел к Мяделю.

Понимая, что появлением в Мяделе после Минска он вызвал огонь на себя, всё же не думал, что огонь будет столь буквальным. Хату — жалко. Многое что сделано ещё руками отца. Руки матери он тоже помнит. Помнил… Желание откручивать головы паскудам, имея за спиной могущественный отдел по борьбе с милицией, возросло кратно.

На удивление, строение пострадало минимально. Занялись только доски веранды, соседи всполошились, прибежали с вёдрами, потушили. Болтались сорванные электрические провода. Картина маслом, как сказал бы персонаж фильма, снятого примерно лет через сорок: провода упали, замкнули, проскочила искра замыкания, дом загорелся, с ним сгорел злосчастный лейтенант милиции, на которого уместно повесить всех собак, включая смерть гражданки Шинкевич. Что обвинение снято — не препятствие, ничто не мешает навесить его вновь, учитывая «вновь открывшиеся обстоятельства», а труп не посмеет возразить.

«Картину маслом» неизвестному доброжелателю испортили соседи. Мало того, что быстро потушили. Ещё и обнаружили интересное обстоятельство.

— Лёнчик! — шепнула Прокофьевна, жившая напротив по улице. — Ставни были закрыты. Дверь и ставни подпёртые брёвнами. Сжечь тебя хотели, хлапчук…

— Спасибо! А кто ещё видел брёвна?

— Михалыч, он их скидывал. Петрович. Чай, все видели.

Понятно, что если бы не поторопились, обгоревшие брёвна упали бы, скрыв факт, что некий злоумышленник отрезал Леониду путь к побегу. Правда, оставался ещё обширный погреб с отдушиной, туда бы и спрятался, но продукты горения проникли бы. Скорее всего, там бы и задохнулся.

По двору с хозяйским видом, точь-в-точь как вчерашние несостоявшиеся покупатели, расхаживал пожарный инспектор. Узнав владельца, состроил недовольную мину.

— Не поддерживаете электрическое снабжение в надлежащем пожаробезопасном состоянии, товарищ? Я вынужден составить на вас протокол.

— Валяй! — не стал возражать Леонид, инспектор был знаком, Мядель 1969 года невелик, все в той или иной степени друг друга знают, казённые должностные лица — точно. — Чтоб не терять время, дай листок бумаги. Напишу заявление про умышленный поджог с целью убийства меня.

Инспектор, услышав про запертые выходы, аж лицом посветлел. Внимательно осмотрел концы проводов, впрочем — не прикасаясь, убедился, что не порваны, а перекушены. Окончательно успокоился, потому что возгорание в его зоне ответственности чревато выговором за недостаточные профилактические меры. А поджог — чистый криминал. И не по его части. Быстренько опросил свидетелей, дал им подмахнуть объяснения и отправился восвояси.

Леонид зашёл в дом. Сильно пахло гарью, но внутри ничто не пострадало. Поднял трубку городского телефона — гудок есть.

Вечно подставлять грудь под пули и уворачиваться бесполезно. А пока ещё придёт вызов из прокуратуры… Надо шевелиться сейчас.

Он набрал код Минска и справку, узнав номер дежурки КГБ БССР. Перезвонил им, попросил передать Сергею Сергеевичу срочную информацию: в Мяделе лейтенанта Воронова пытались убить, просьба проинструктировать о дальнейших действиях. Офицер на том конце моментально сориентировался — что за Сергей Сергеевич имеется в виду, обещал поставить его в известность.

Телефон выдал частую трель междугороднего звонка буквально через час, когда Леонид отрывал обгорелую вагонку с фасада веранды.

— Леонид Александрович? Здравствуйте. Как вы понимаете, ваши местечковые конфликты не входят в нашу компетенцию. Но поскольку мы с вами беседовали, и именно я привлёк вас к делам прокуратуры, то сообщу товарищам о случившемся. Не ночуйте в доме. Вообще — ждите распоряжений из Минска.

— Из прокуратуры? Я доложил о своей реабилитации в УВД области, они откатали копию справки на ротапринте.

— Наши отношения с вашими коллегами в областном управлении, как вы понимаете, не самые доверительные. Но я сообщу кому надо. Не сейчас — в понедельник с самого утра.

— Спасибо, Сергей Сергеевич! Если такое уместно говорить о КГБ, сам Бог вас послал.

— Вот и не говорите лишнего.

Гудки.

За это время хлынул дождь, отбивший желание продолжить ремонт и снять последние две опаленные доски. Леонид призадумался о ближайших шагах. Наибольшую опасность представляют ближайшие дни и ночи. Потом если нагрянут минчане, а оперативное содействие раскрытию убийства, расследуемого областной прокуратурой, обязаны обеспечить опера УВД, риск быть подстреленным, сожженным или утопленным снизится в разы, уже другие люди будут представлять основную опасность для Васечкина и Кондратовича. Залечь на дно и не отсвечивать, как намекал гебист, разумнее всего.