Сыскарь с того света - Валерий Пылаев
С первого взгляда не отличишь — но если знать…
Навстречу по тротуару шагала богато одетая дама — короткое пальто с меховой отделкой, перчатки, сапожки на каблуке. Ее обходили. Сначала я решил, что из-за здоровенного шелкового зонта, который она зачем-то прихватила с собой на прогулку. Но нет — обходили заранее, а кто-то и за целый десяток шагов начинал принимать чуть в сторону. Не глядя, не думая — ноги несли сами.
Я присмотрелся. Самая обычная женщина лет сорока с небольшим — то ли купчиха, то ли супруга какого-нибудь важного чиновника вроде Полоцкого. Ни хвоста под юбкой, ни копыт. Уши — обычные, человеческие, не чета Тришкиным. Разве что бледная уж больно и худосочная — может, болеет чем?
И тут меня будто из ведра окатили.
Она не отражалась в витрине. Стекло бакалейной лавки поймало кусок тротуара — я видел людей, видел низ нашей коляски и ноги лошади. Видел мальчишку-разносчика с корзиной. А ее — нет. Женщина шла рядом с остальными, шуршала юбками, придерживала зонт — а витрина в упор отказывалась ее замечать.
— Что, сообразил? — Полоцкий ухмыльнулся, перехватив мой взгляд. И с явным любопытством добавил: — Еще найдешь?
Я уже и так искал вовсю. Глаз наметан — карманника в толпе на раз вычислю, на Сенной и Лиговке и не такому научишься. Но тут задачка посложнее. Одно дело высматривать рожу, которая шарит взглядом по чужим карманам и сумкам, и совсем другое — искать невесть что, когда даже не знаешь, куда именно надо смотреть.
На тротуаре — никого. То есть, конечно, народ мимо шел — обычный петербургский люд, и ни в ком из них я не мог разглядеть ничего такого. Поднял взгляд выше — по окнам. Блестят, отсвечивают — не видно. Только одно открыто нараспашку, несмотря на апрельский холодок — и на подоконнике сидит котяра. Здоровенный, рыжий, как бы не в полтора раза больше обычного. Смотрит на нашу коляску и провожает взглядом — медленно, внимательно, будто считает что-то про себя.
Присмотреться я не успел — проехали.
Коляска повернула на Аничков мост, и я зацепил взглядом фигурку на крыше четырехэтажного дома. Вроде обычный малец — ну мало ли зачем ему понадобилось забраться на крышу, я и сам в его годы лазил будь здоров.
Только бородища — чуть ли не по пояс. Как у дьякона.
Почуял. Сверкнули зеленые глаза — два огонька, яркие даже при дневном свете — и странный коротышка исчез. Не убежал, не спрятался за печной трубой, а просто пропал, будто провалился сквозь кровлю. Был — и нету. Только голуби, сидевшие рядком на коньке, шарахнулись в стороны.
— Домовой, — пояснил Полоцкий, заметив, как я таращусь назад. — Шею не сверни, Петр Алексеевич.
Он откинулся на сиденье, развалился и наблюдал со мной с интересом, который даже не пытался скрыть. То ли просто развлекался, то ли экзамен устроил — а если так, то его непременно надо пройти.
Я снова уставился во все глаза.
И увидел. На набережной — внизу, где обычно причаливают баржи и лодки. Отражение в реке рябило, волны искрились в лучах солнца — так, что глазам становилось больно — но я все-таки разглядел тонкие силуэты. Изящные, хрупкие — слишком легкие для людей, будто прозрачные. У самой воды.
— Вот там! — Я вытянул руку и ткнул пальцем. Неприлично, конечно — но тут уж не до манер. — Кто это, Сергей Иванович… русалки?
— Да какие же это русалки? Они утром не вылезают, — рассмеялся Полоцкий. Но разочарования я в его голосе не услышал — только веселье. — Но хороши барышни, спору нет.
Мы проехали чуть дальше — и наваждение рассеялось. Пар изо рта, замерзшие красные руки, белье на чугунной ограде. Никакие не русалки — обычные прачки. Тоненькие, молоденькие — лет по семнадцать. У одной косынка сбилась на шею, и длинные волосы рассыпались по плечам. Девчонка убирала прядь тыльной стороной ладони, не выпуская мокрой тряпки. Заметила, что я пялюсь с коляски — и вдруг показала язык и засмеялась. Звонко, на всю набережную.
Вот ведь…
Я отвернулся, стараясь не встретиться взглядом с Полоцким, и принялся снова разглядывать народ вокруг — и как назло, больше никого интересного не попадалось. Особые граждане то ли прятались, то ли их тут и правда не водилось. Оно и понятно — нечего всякой нечисти у дворца делать, у бывшей государевой резиденции.
Повезло уже дальше, когда коляска свернула на площадь, к Министерству. Тут народу было втрое больше, чем на набережной. Городовые, извозчики, солидные господа с портфелями. Гимназисты в серых шинелях высыпали из дверей справа и шли нестройной толпой, толкаясь. Среди лошадиных ног расхаживала стайка голубей — серых, жирных и наглых, каких в Петербурге тысячи.
А с голубями — старичок.
Ростом с ладонь. В сизом фраке, при крохотной трости и в цилиндре. Он достал что-то из кармана — карман-то у него был не больше наперстка! — скормил ближайшей птице и потрепал ее по шее, будто лошадь. Голубь забавно дернул головой, глотая угощение, и пошел дальше. А старичок — за ним, неслышно постукивая тростью по булыжнику.
Он даже не прятался. Ходил среди людских и лошадиных ног — а его не замечали. То ли принимали за еще одного голубя, то ли просто отказывались видеть.
А я ведь тоже — отказывался. Почему сразу вспомнился горбатый дед у Гостиного двора, который торговал калеными орехами. Сколько он там сидит? Десять лет? Двадцать? Я ходил туда еще с отцом, а горбун уже тогда был на том же месте, в том же драном тулупе зимой и летом — и с тех пор не постарел ни на день.
Я откинулся в кресло и вытер пот со лба — выступил, хоть и не жарко.
— Ты как, Петр Алексеевич? — Полоцкий усмехнулся. — Здоров? Или голова закружилась?
— А у вас будто не так было. Тут у кого угодно закружится, — огрызнулся я. И тут же подобрался, выпрямившись. — Ну как — всех я нашел? Этих ваших особых граждан?
— Ну, половину точно. — Полоцкий кивнул, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на удивление — будто ожидал меньшего. — Глаз у тебя что надо. Сразу видно, не зря в сыскное пошел.