Видеосалон 1986 - Павел Смолин

— А Рае я что скажу? Она за тебя поручилась. Она тебя Николаичу нахваливала. Теперь вся её контора знает, что Валин сын четыре месяца отработал и сбежал. Мне с этими людьми жить, Андрюша. Мне с ними в одной очереди стоять.

На это у меня ответа не было. Тут она была права целиком: счёт выставили ей, а не мне, и оплачивать его предстояло ей — взглядами, разговорами, паузами в проходной. Я мог только запомнить долг.

— Я перед Раей извинюсь.

— Он извинится, — сказала она в пространство, тому невидимому собеседнику, с которым разговаривают все матери. — Извинится он.

И вдруг посмотрела на меня по-другому — не сердито. Внимательно. Как на деталь, у которой размер вроде в допуске, а что-то не то.

— Ты чего такой спокойный?

— Какой?

— Такой. Я тут сижу, у меня руки ходуном ходят, — она показала: руки действительно ходили, — а ты сидишь, как в кабинете. Ты со мной как неродной разговариваешь. Как начальник. Второй день на тебя смотрю и не узнаю.

Смотришь как чужой — это я уже слышал позавчера. Худшее в моём положении было то, что она всё видела правильно. Мастера ОТК не обманешь примятыми волосами и прыщом на подбородке.

Я сделал усилие и стал двадцатитрёхлетним:

— Мам, ну чего ты завелась. Разберусь я.

— «Разберусь», — она хлопнула ладонью по клеёнке. Подсолнухи подпрыгнули. — Вот! Вот это вот — «разберусь». Стаж ему не нужен, распределение ему не нужно, характеристика не нужна. А что нужно? Молчит. «Примерно». «Дай время». Ты хоть понимаешь, что распределение — это единственное, что у тебя есть гарантированного? В жизни вообще?

— Не будет никакого распределения, — сказал я.

Сказал — и понял, что зря.

— Как это не будет? — тихо спросила она. — Куда ж оно денется?

Никуда оно не денется, мам. Денется завод. И очередь на квартиру вместе с жилотделом, и Госплан, и Госкино, и твоя сберкнижка с двумя процентами годовых. Осталось четыре года, и во всём городе, а может и в стране, знаю об этом только я.

— Я не так сказал, — отступил я. — Оно мне не будет нужно.

Но она уже услышала то, что услышала. Она смотрела на меня, и в глазах у неё стоял не гнев — гнев бы я пережил, — а страх. Чистый, старый, давно заготовленный страх, который ждал своего часа двадцать лет.

— Вот так же отец твой сидел, — сказала она. — На этой же кухне. Такой же спокойный. Всё сам решил, всех успокоил. «Разберусь, Валя. Дай время, Валя». Его тоже никто не мог…

Договорить ей не дали.

За моей спиной, под подоконником, коротко ухнуло — будто в батарею изнутри пнули сапогом, — и следом ударило шипение. Я обернулся.

Из-под чугунной гармошки, снизу, где труба входила в пол, била струя в палец толщиной, горячая, рыжая, под давлением. Она хлестала в стену, разбивалась и уже собиралась на полу в лужу цвета крепкой заварки.

Отопление дали во вторник. Старый дом принимал его три дня, а на четвёртый подавился.

Я посмотрел на часы — привычка. Одиннадцать ноль семь.

— Тазы! — Мать уже стояла, уже двигала табурет. — Под струю! Тряпки на антресолях, слева, не эти, эти новые!

Она перестала быть матерью с ходящими руками и стала тем, кем работала двадцать лет: человеком, который командует сменой при ЧП. Голос у неё сел на полтона ниже и выровнялся. Руки перестали ходить.

Я поставил таз. Струя выбила из него брызги мне в лицо — вода была градусов шестьдесят, терпимо, но ненадолго. Таза хватало минуты на три.

— Вентиль где? — спросил я.

— Какой вентиль, нет тут вентилей! Стояк в подвале перекрывается!

— Ключ от подвала?

— В ЖЭКе! — Она выжала первую тряпку в ведро и посмотрела на меня. — Дозвонись в шестой ЖЭК в полночь, безработный ты мой.

Про шестой ЖЭК я запомнил как-то отдельно, боковой памятью, — и побежал вниз.

Во дворе горел фонарик. Дед Игнатьев сидел в своём сарае над мотоциклом без колеса и был, кажется, единственным человеком в Стародольске, который совсем не удивился, увидев меня в двенадцатом часу ночи в майке.

— Заливает? — деловито спросил он.

— Стояк рванул. Подвал заперт.

— Ключ у Зинки-дворничихи, а Зинка у сестры до воскресенья. — Дед встал, вытирая руки ветошью. — Ломик возьми. Замок там — одно название.

— А перекрывать чем? Там же прикипело всё, поди.

— Знамо, прикипело. С руки не пойдёт. — Дед подумал секунду. — Толика буди. У него газовый.

Толика будить не пришлось — он уже стоял на крыльце третьего подъезда в трусах, телогрейке и галошах, и смотрел на наши окна. На первом этаже под нами горел свет и звучала баба Шура — её было слышно через форточку, и в выражениях она не стеснялась.

— Заливает? — спросил Толик тем же тоном, что и дед. В этом дворе слово «заливает» заменяло полночи объяснений.

— Стояк. Газовый есть?

— Есть, — с достоинством сказал Толик. — Ключа на семнадцать нет, а газовый есть.

Через две минуты мы втроём были в подвале. Замок сдался ломику с первого движения, как и обещал дед. Внизу пахло землёй, кошками и старым отоплением. Потолок шёл в полутора метрах, ходили мы согнувшись, и фонарик деда выхватывал из темноты трубы в лохмотьях старой изоляции.

Дед шёл первым:

— Наш стояк третий от угла… Это разлив, его не трожь. Это к Шуркиному крану… А вот он, родимый. Крути.

Вентиль был ровесник дома и прикипел намертво. Газовый ключ Толика взял его с третьей попытки — с трубой, надетой на рукоятку для рычага, с Толиковым «и-и-раз», с моим весом на трубе. Работали слаженно, как бригада, хотя бригадой стали четыре минуты назад: дед светил и командовал, Толик держал, я тянул. В подвале, в темноте, в двенадцатом часу ночи это почему-то было лучшим, что случилось со мной за весь день.

Вентиль охнул ржавчиной и пошёл. Наверху, в стояке, что-то отдалённо вздохнуло — и стихло.

— Всё, — сказал дед с сожалением.

Кончилось приключение, придется старику снова развлекаться при помощи мотоцикла. Обратно шли медленнее — спешить стало некуда. У выхода дед посветил на трубы прощальным хозяйским взглядом.

— Стояки эти в шестьдесят третьем варили, — сообщил он. — Я помню, кто варил. И отец твой помнил — он им тогда, шабашникам этим, говорил, что на двадцать лет их сварки. Ошибся. — Дед прикинул. — На три года ошибся, в лучшую сторону.

Я промолчал. Дед не ждал ответа