Коновал - Виктор Гросов
Иван дождался, пока они освободят проезд, потом тронул мерина. У меня был диссонанс, обычно баре ведут себя по-другому, а тут возок попустил. Все же не испоганился наследник, хороший человек. Уже за воротами он спросил:
— Ты вчера из-за этого с Евфимием засел?
— Отчасти.
— Он утром про какие-то ряды говорил. Я спросил, что вы там затеяли, а он велел тебя самого пытать.
Царевич говорил без особого интереса к монастырским подробностям. Я тоже не собирался пересказывать ему весь вчерашний спор.
— Пока ехал через деревни, насмотрелся: один двор снимается, другой въезжает, семьи и пожитки едут по морозу, потому что срок подошел. А если хозяин затянет расчет, человек еще год сидит. С Евфимием дошли до того, что люди и сейчас рядятся, когда берут новый двор или подмогу. Может, срок такого ряда тоже можно заранее оговаривать.
Иван чуть повернул голову.
— На сколько?
— На сколько договорятся. Три года, пять. После последней жатвы свел счет и решаешь дальше: остаешься или уходишь.
Царевич некоторое время правил молча. Я уже решил, что тема его особенно не задела, когда он спросил:
— А служилый человек что станет делать?
Я сперва решил, что ослышался.
— В каком смысле?
— У богатого боярина дворов сотни. Он даст мужику землю получше и хлеба подмогой — так люди потянутся к нему. А у сына боярского пять дворов. Уйдут два крепких хозяина, и на что ему держать коня с оружием?
Вот тут я задумался.
Мы с Евфимием вертели вопрос между крестьянином и владельцем земли. Игумен оперировал понятиями двор, урожай, повинности, ссуда. Я смотрел на то, как короткий срок превращается в удобную удавку. Иван же сразу посмотрел с точки зрения государственного устройства.
Поместье ведь давали за службу. Хлеб с крестьянских дворов содержал хозяина и позволял ему служить: за счет урожая держали коня, поправляли оружие. Стоило хорошим дворам перетечь к более богатым соседям, и какой-нибудь небогатый служилый человек быстро оказывался с землей, которая почти ничего ему не давала.
— Об этом мы вчера не говорили, — признался я.
Иван подтянул вожжи, обходя разбитый снег у ворот.
— Вот и поговори еще.
Никакой насмешки в его голосе не было. Он действительно всерьез обдумывал этот вопрос.
— Сам ряд тебе кажется плохим? — спросил я.
— Я пока мало слышал. Если заранее писать, что человеку дали и сколько с него брать, польза есть. Только одного мужика считать мало. Земля государю службу держит через хозяина. Уберешь одно правило — другое место просядет.
Слова прозвучали проще, чем все то, что мы вчера успели наговорить с Евфимием, и именно поэтому попали точнее.
Я посмотрел вслед Федотовой телеге. Та уже взобралась на пригорок. Федот шел рядом с лошадью, придерживал воз на колее; его жена поправляла тулуп на сыне. Мужик получил право уйти туда, куда сам собирался, и одновременно уже задолжал людям, к которым ехал.
Иван тоже проводил телегу глазами.
Он дал мерину тронуться быстрее. Мы въехали во двор, а Федот со своим домом на колесах тем временем скрылся за пригорком.
К вечеру Серого сморило. После снега и возни с корой щенок добрался до своей подстилки, свернулся там кое-как и уснул, вытянув задние лапы. Я успел поужинать, вернулся в комнату и только взял одну из старых порядных записей, присланных Евфимием, когда в дверь постучали. Человек Богдана Яковлевича передал, что меня ждут сейчас, и по его лицу было понятно, что речь пойдет далеко не о Федотовых долгах.
У Бельского сидел Иван Иванович. Царевич после дневной поездки переоделся, выглядел бодро, только держался теперь серьезнее. У стены на низкой лавке находился тот самый слуга, которого взяли после ночной ловушки с Елениной кобылой.
За несколько дней Зюзин довел его до такого состояния, что разглядывать подробности не хотелось. Лицо осунулось, на запястьях темнели следы от веревки, одну руку он держал близко к животу. Здесь допросом называли способы, от которых современный следователь лишился бы и погон, и свободы. Толку, судя по всему, вышло мало.
Бельский стоял возле стола и перебирал бумаги.
— Третий день одно и то же, — сказал он, когда я вошел. — На дыбе молчал, после дыбы молчит. Воды попросит, имя свое назовет — и все. Про того, кто его нанял, ни слова.
Пленный смотрел в пол. На нас даже головы не поднял.
Иван мрачно спросил:
— Может, сказать ему нечего?
— Может. Но тогда боль терпит зря, а дураком он мне не кажется. Скорее знает достаточно, чтобы бояться кого-то больше меня.
Раздражение в голосе Богдана я прежде почти не слышал. Он относился к пытке как к обычному рабочему средству. Средство не сработало, и именно это его злило.
Он отложил одну бумагу и вытащил другую.
— Есть хуже. Пока мы здесь сидим, люди разбегаются.
Я посмотрел на Ивана. Тот уже слышал эту часть.
После Федькиной смерти во дворе пошли разговоры о заговоре. Пришлось сверять челядь и людей при свите. Первым хватились конюшенного слуги, которого посылали с мелкими поручениями между гостевым двором и хозяйственными постройками. Его видели еще вечером, а утром место для сна оказалось пустым. Через день исчез молодой служка из тех, кто носил воду и дрова приезжим. Третий пропал позже всех: человек из обозной прислуги попросился проведать заболевшего сродника в ближнем селе и до назначенного часа не вернулся.
По отдельности каждый случай еще можно было объяснить, но вкупе…
— И все после той ночи? — спросил я.
— Первый ушел до рассвета, — ответил Бельский. — Второй на следующий день. Третий — недавно.
— Связь между ними нашли?
— Пока одну. Все могли ходить между дворами, и никто не спрашивал зачем. Один водил коней, другой носил воду; третий держался при обозе. Такие люди при большой свите встречаются постоянно. Самая удобная работа, коли хочешь оказаться там, куда господина в лицо запомнили бы сразу.
Пленный по-прежнему молчал. Бельский вдруг повернулся к нему.
— Знал кого-нибудь из троих?
Ответа не последовало.
— Видел?
Мужик только сглотнул.
Богдан подождал немного и махнул рукой. Похоже,