Юность, 2026 № 03 - Журнал «Юность»
Сергей Мокеич, потомственный креатор без остро выраженной предрасположенности, но из правильной семьи с хорошо налаженными связями, долго перебирал, с кем, собственно, ему образовать нейропару. Анна Бунина, Максим Березовский, Григорий Сорока? Друзья родителей хвалили за изысканный выбор, показывающий искушенного знатока, но результаты оказывались не слишком убедительными. Пока наконец в каком-то необязательном разговоре на какой-то случайной вечеринке ему не напомнили про этого чудака из чудаков, реализовавшегося в малой степени (принимая во внимание колоссальный потенциал), подписывавшегося глобализованным именем Хармс, и при этом, как ни странно, его земляка. Он сгинул во второй фазе Переломной войны и, после недолгого всплеска интереса в эпоху последнего карбона на рубеже XX–XXI веков, оказался почти забыт.
Сергей Мокеич примерился, попробовал… Что ж, это было уже что-то. И – пошло́! Первые удачные креативы, первые заказы… Дальше – тот самый «многих славный путь», который на самом деле доступен лишь очень немногим: горячее одобрение семьи (все-таки не подвел Сережа!), скромная, но вполне устойчивая и устойчиво прибывающая репутация, она же слава, – и, что не менее существенно, доход, последовательно увеличивающийся по мере роста ответственности.
А каковы окажутся впечатления твоего Чармса от нового китеж-града? А что твой Шардам скажет об открытии лунного обогатителя тяжелой воды? Давай, Сережа, нацепляй моцартову корону, намывай у́ниты. И Сережа послушно тянулся за таламусовым венцом (чье отдаленное сходство с париками XVIII века и привело к тому, что называть моцартами стали не только собственно моцартов, но вообще всех нейрогроссов) и намывал.
А сейчас – заколодило. И как всегда – не вовремя. Сергею Мокеичу не без хлопот и волнений достался престижный и выгодный заказ. От того (или, точнее, на того), у кого было чуть больше оснований считаться современным Юлием. То есть, разумеется, это не был прямо «заказ» с ТЗ и счетом-фактурой. Нейрогроссы – натуры легковозбудимые и столь же легко перегорающие, грубая прямота во взаимодействии с ними неприемлема! А то не взовьется гоголь-голем, и все тут. Просто с моцартом Хармсом связался его леопольд и сообщил, между прочим, что у него интересовались, готов ли он будет помочь кавалер-президенту Паданской республики Сильвио Пелликони добиться желаемого на очередном консультативном референдуме. Да-да, они – те, кто связались, – прекрасно понимают, что кавалер, скажем так, давно на виду со всеми своими делами – не всегда, скажем так, истинно кавалерственными. И что помочь ему может только чудо. Но всякое чудо имеет свою цену, не правда ли, маэстро? Не оставьте же кавалер-президента своими стараниями! Кстати, прямо от идеограммы «чудо» и можно отталкиваться. Но они, разумеется, никоим образом не навязывают и т. д. и т. п.
Что ж, чудо так чудо. Отправив семью в китеж-Комарово, Сергей Мокеич расположился в своей удобной городской киновии и принялся за дело – как обычно, не приступом, а методично и последовательно. Кстати, как раз неожиданная на первый взгляд в поэте-абсурдисте размеренность, включавшая, например, любовь чертить планы несуществующих квартир, – первое, что привлекло внимание будущего нейрогросса к его будущему прототипу. Здесь первая фраза будущего креатива была очевидна – она прямо была прописана в библиотеке дебютов моцарта Хармса (шахматное происхождение нейрогроссов все-таки оказалось невытравимо). Дальше тоже шел самотеком густой органический поток, которой надо было обмять по месту и подработать, потихоньку выходя на моцартов режим:
«Это будет рассказ о чудотворце, который живет в наше время и не творит чудес. Он знает, что он чудотворец и может сотворить любое чудо, но он этого не делает. Его выселяют из квартиры, он знает, что стоит ему только махнуть платком, и квартира останется за ним, но он не делает этого, он покорно съезжает с квартиры и живет за городом в сарае. Он может этот сарай превратить в прекрасный кирпичный дом, но он не делает этого, он продолжает жить в сарае и в конце концов умирает, не сделав за свою жизнь ни одного чуда».
И вот тут-то – никак не шло. Не обминался поток!
Вообще-то был червячок, который рвение Сергея Мокеича подтачивал: честно говоря, креатив с предпрописанным генеральным промптом «чудо» – это был еще не заказ, а только предзаказ, по сути дела тендер. Заказчики подключили нескольких моцартов, чтобы, получив от них первые результаты, выбрать наиболее подходящий и заказать разработку уже на полную мощность. Дело обычное, и ничего обидного для нейрогросса в такой практике не было. С одним но: обычно, разумеется, выбирала тоже нейросеть (не моцартовского, другого типа), но среди слухов про Кавалера ходил и тот, что он выбирает самостоятельно, полагаясь не на взвешенное сгенерированное решение, а на собственный спонтанный импульс. Мало того, уверяли, что этот импульс обычно запускался любимым ликером Grand Marinier, щедро вплеснутым в крепчайший паданский эспрессо. Слух нелепый настолько, что приходилось верить. За долгую теперь уже жизнь нейрогросса Сергей Мокеич убедился по опыту, своему и коллег: чем нелепее слух, тем вероятнее его органическое, а не спродуцированное происхождение. Что ж, дело его. Тем более что в случае Кавалера (или в случае Падании) такая пещерная практика себя вполне оправдывала: на самых крутых и рискованных виражах цифровой демократии он, вопреки всем выверенным расчетам, умудрялся оставаться в потоке. Но настроиться на качественную возгонку с такими вводными было сложновато даже профессионалу.
Додумав до этого места, Сергей Мокеич вздохнул и потянулся за таламусовым венцом. Но не закончил привычного движения: одна из прозрачных стен киновии мигнула и сама, без запроса, переключилась в режим двухсторонней связи. Это мог быть только кто-то из ближнего круга. Что-то с Мартышкой?!
Но вместо родного детского личика Маремьяны Сергеевны на стене появилась обширная и благообразная, как у римского кардинала времен Борджиа, физиономия Марка Юльевича. У нейрогросса отлегло от сердца. Но не избавило от тревоги. Леопольд не стал бы беспокоить своего моцарта в разгар рабочего дня без крайней необходимости. Впрочем, моцарт сам снял венец (и проявился в ближнем круге), и это Марка Юльевича отчасти извиняло