Камердинер Шелленберга. Операция «Цицерон» - Людвиг Карл Мойзиш

Уже первое впечатление от сообщений о московской конференции министров иностранных дел 18–30 октября 1943 года и от заявления Сталина совпало в общих чертах с настораживающими сведениями, полученными мною по другим каналам. Перед моими глазами вырисовывалась ужасная судьба Германии. Меня охватил такой страх, что я сразу же воспользовался возможностью, предоставившейся мне благодаря содействию д-ра Керстена, чтобы встретиться с пребывавшим в то время в Швеции специальным уполномоченным президента Рузвельта по европейским вопросам мистером Абрагамом Стивенсом Хьюиттом.

Соблюдая все меры предосторожности, я встретился с ним в номере стокгольмского отеля, где он жил; там мы в течение трех дней вели откровенный обмен мнениями по проблеме компромиссного мира. Вернувшись в Берлин, я тут же составил меморандум об этих переговорах, который хотел представить Гиммлеру. В то время он находился в Мюнхене. Когда я сообщил ему о своих встречах с Хьюиттом, он, придя в ужас от моего самоуправства, первое мгновение только молча хватал воздух ртом. Затем его обуял такой гнев, что я счел за благо переждать, пока он выдохнется, и отложить чтение меморандума на более подходящее время. На следующий день, когда я вновь попытался убедить его в необходимости предпринятого мной шага, он слушал меня уже более спокойно, но мне так и не удалось развеять чары, которыми Гитлер околдовал в Мюнхене своих приближенных.

Тем временем из Стамбула поступила радиограмма, в которой Мойзиш сообщал, что должен явиться к Риббентропу с докладом. Так как с Балкан в Германию отправлялся попутным рейсом наш самолет, я поручил Мойзишу пересесть в Софии на него, чтобы я смог побеседовать с ним до приезда в Берлин. Мойзиш сообщил мне устно дальнейшие подробности о Цицероне, как окрестил камердинера фон Папен за содержательность его политической информации. Сначала, рассказывал Мойзиш, Цицероном двигала исключительно жажда мести. Его отец, живший во время первой мировой войны в Константинополе, попал из-за своей дочери, сестры Цицерона, в неприятную историю и был расстрелян англичанами. Позднее он иначе рассказывал об обстоятельствах смерти своего отца: его якобы застрелил на охоте в Албании один англичанин. Все это, а также заверения Цицерона о том, что он не говорит ни слова по-английски — вскоре выяснилось обратное, — заставляло сильно сомневаться в правдивости этого человека и требовало особой осторожности в отношениях с ним, но, как я считал, не снижало ценности материалов и не давало повода не верить в их подлинность.

Мы с Мойзишем еще раз обсудили некоторые технические детали. Я предложил незамедлительно послать в Берлин пленки, полученные от Цицерона, чтобы изготовить в нашем техническом отделе необходимое число фотокопий для всех инстанций, заинтересованных в этой информации.

Важнейшие фотокопии я передал статс-секретарю фон Штеенграхту, который под руководством посланника Альтенбурга создал специальную комиссию по изучению полученных материалов. Одновременно Гиммлер представил все материалы Гитлеру. В этот момент Риббентроп обратился к Гитлеру с жалобой на то, что политическая разведка утаила от него часть документов. Но статс-секретарь Штеенграхт, к которому обратились за объяснениями, сообщил, что документы, не попавшие якобы к Риббентропу, уже много дней валяются нетронутыми в одном из сейфов министерства иностранных дел.

Гитлер скептически отнесся к подлинности документов. Он постоянно требовал от нас узнать, кем был на самом деле камердинер английского посла. Мойзиш, не желавший осложнять свои отношения с Цицероном выяснением дальнейших подробностей его биографии, ограничился при случае расспросами, которые не дали результата. Желая рассеять недоверие Гитлера в этом второстепенном вопросе, я поручил своей специальной организации в Стамбуле, о которой уже говорил, разузнать все о Цицероне. Довольно скоро мне сообщили и настоящее имя Цицерона. Но я не хотел бы его называть сейчас, так как, насколько мне известно, Цицерон жив до сих пор.

Меры, предпринятые Гитлером после ознакомления его с документами, носили, как и следовало опасаться, отрицательный характер. Он полагал, что как раз теперь он должен вести тотальную войну с полным напряжением всех сил, отбросив малейшие колебания. Гиммлера же наши документы привели в явное замешательство. Незадолго перед рождеством он вызвал меня к себе и сказал: «Я понимаю, что что-то надо делать». Я не верил своим ушам, слушая его слова: «Не прерывайте связи с Хьюиттом. Не можете ли вы сообщить ему, что я готов встретиться с ним?»

Поступить так было, действительно, самое время, ибо теперь на нас сыпались удары со всех сторон. Кроме того, последние документы, переданные нам Цицероном, ясно свидетельствовали о том, что нейтралитет Турции является лишь вопросом времени. Постепенный переход турецкой дипломатии в лагерь союзников происходил в полном соответствии с тем, как представлял себе это в одном из своих «проектов» сэр Кнэтчбулл-Хьюгессен, направленных им в Форин-офис, — сначала соблюдение нейтралитета с одновременным сосредоточением турецких войск во Фракии с целью связать немецкие дивизии в Болгарии, затем получение во все большем объеме военной помощи от западных союзников и, наконец, открытие переговоров представителей генеральных штабов. Как сообщалось в документах Цицерона, датой окончания всех этих мероприятий было назначено 15 мая 1944 года — она была приурочена к началу операции «Оверлорд». Итак, с 15 мая 1944 года приходилось рассчитывать на непредвиденные случайности и на Юге, и на Западе.

(Если бы планы Черчилля не потерпели краха в декабре 1943 года в Тегеране, встретив сопротивление Сталина и Рузвельта, если бы он отстоял свой план «Меркурий», предусматривавший вторжение в Европу на Балканах, война кончилась бы быстрее. Балканы в то время представляли собой перезревший плод, готовый упасть при первом толчке, наступление в этом направлении позволило бы нашим противникам разрушить юго-восточный фланг немецких армий.)

В соответствии с «расписанием» Цицерона — в известной степени в качестве компенсации за отклоненный план Черчилля — с середины января 1944 года начались бомбардировки важных транспортных объектов и нефтяных заводов оперативными соединениями авиации западных держав. Первой жертвой их была столица Болгарии. Документы сообщали об этой запланированной бомбардировке как о неоспоримом факте, поэтому мы своевременно предупредили Софию. Но в то время немецкое командование уже не могло организовать сильной противовоздушной обороны силами истребительной авиации в этом районе. Зенитная артиллерия была слишком слабой и по известным причинам должна была быть сосредоточена для защиты нефтяных месторождений в Румынии и заводов по производству авиационного бензина в Чехословакии.

С документами Цицерона, похороненными в сейфе, министерство иностранных дел село в калошу. Гитлер запретил даже информировать посла фон Папена о вновь поступающих материалах Цицерона. Мы с Гиммлером обсудили это распоряжение и решили смягчить его, дав указание Мойзишу информировать фон Папена, как и прежде, обо всем, что касается германо-турецких отношений. При