Книжный клуб ЦРУ - Чарли Инглиш

Когда Мирек был маленьким, он никому не рассказывал о том, чем занимались его родители во время войны, – это было слишком опасно. Коммунистическая пропаганда изображала Армию Крайову как детище капиталистического Запада. Как гласил один из партийных лозунгов, это была «брызжущая ядовитой слюной гадина реакционных сил». А еще она считалась «врагом государства»[21]. Даже когда друзей его семьи отправляли в тюрьмы, где им ломали руки и ноги, учителя в школе Мирека, где на стенах висели портреты «дядюшки Иосифа», внушали ученикам, что именно Советы были спасителями и защитниками Польши. Возможно, именно поэтому Мирек так часто попадал в неприятности. Его дважды исключали из школы. Первый раз его отчислили за то, что он опоздал на урок и тем самым разозлил учительницу русского языка, которая была главой школьной партийной организации. Когда она спросила, как связаться с его родителями, чтобы пожаловаться на его поведение, он дал их номер телефона и сказал, что нужно спросить «пана Казимежа из рыбного отдела». Его отца на самом деле звали Ежи, и ни в каком рыбном отделе он, конечно же, не работал.

В середине 1960-х годов Мирек был зачислен в варшавскую среднюю школу № 7 – по польским меркам весьма либеральное учебное заведение. Здесь он познакомился с товарищами, впоследствии примкнувшими к борьбе против коммунистического режима. Среди них была его классная руководительница Кристина Старчевская, которую позже уволили с работы с загадочной формулировкой: «воспитание молодежи в духе фидеизма»[22].

Тем временем в Варшаву стали регулярно поступать с Запада запрещенные книги на польском языке. Среди них были произведения Джорджа Оруэлла и Ханны Арендт, а также знаменитый польский литературный журнал «Культура», который издавала в Париже группа эмигрантов. Старчевская познакомила Хоецкого с этими нелегальными изданиями, тем самым направив его по пути, который в конечном итоге привел его к активной деятельности в самиздате.

«Она пробудила во мне интерес к книгам, – вспоминал он позже. – Она заставила меня читать».

Старчевская не могла открыто показывать эти книги своим ученикам в школе: слишком велик был риск попасться властям. Однажды сотрудники госбезопасности даже пригрозили групповым изнасилованием ее дочери, если она не согласится с ними сотрудничать. Тем не менее, Старчевская продолжала рассказывать своим ученикам об этой литературе и советовала искать ее самостоятельно.

Для Мирека найти такие книги не составляло особого труда, поскольку его родители были связаны с диссидентскими интеллектуальными кругами, где подобные издания ходили по рукам, часто завернутые для маскировки в партийные газеты. На чтение давалось совсем мало времени – книги нужно было передавать другим читателям. Но даже тех фрагментов, которые ему удавалось прочитать, часто за одну ночь, было достаточно для того, чтобы посеять в душе юноши семена инакомыслия. «Они помогли нам поверить в то, что где-то в мире существует свободная культура», – вспоминал он.

* * *

«ВОЙНА – ЭТО МИР, СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО, НЕЗНАНИЕ – СИЛА». Эти три партийных лозунга «двоемыслия» были начертаны на здании Министерства правды, которое возвышается над Лондоном в антиутопическом романе Оруэлла «1984». Название министерства звучит иронично, поскольку его цель – не защищать правду, а искажать ее, редактируя историю в угоду текущим нуждам партии и ее лидера – Большого Брата, ибо «кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее; кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое».

Герой Оруэлла Уинстон Смит приходит сюда каждый день, чтобы заниматься фальсификацией публичной информации. Он переписывает отчеты о произнесенных речах и официальные прогнозы выпуска потребительских товаров, а также вымарывает из истории имена политиков, попавших в немилость. Завершив свою работу, он заметает следы, выбрасывая инструкции в мусоропровод под названием «гнездо памяти», где поток теплого воздуха уносит бумаги к огромным топкам, спрятанным в утробе здания.

В каждой стране Восточного блока существовало собственное Министерство правды, созданное по образу и подобию московского Главлита – Главного управления по делам литературы и издательств. Однако в Польше система идеологического контроля была одной из самых изощренных в мире.

«Главное управление по контролю за печатью, зрелищами и публичными выступлениями» занимало почти весь квартал на улице Мыся в Варшаве, напротив здания ЦК партии в центре города. Здесь государственные цензоры под надзором Политбюро работали над тем, чтобы мысли граждан соответствовали целям и установкам партии. Главное управление вникало во все аспекты жизни простых поляков. Его подразделения существовали в каждом городе и регионе, а сотрудники работали на всех теле– и радиостанциях, на киностудиях, в театрах и издательствах.

Каждая пишущая машинка в Польше подлежала обязательной регистрации, доступ к копировальным аппаратам был строго ограничен, и даже для покупки пачки бумаги требовалось специальное разрешение. Для изготовления визитных карточек, печатей и штампов, нотных тетрадей или театральных программок необходимо было получить одобрение цензора. Главное управление не просто вычеркивало неудобные факты и мнения, но и диктовало СМИ, какие темы освещать, под каким углом их подавать и какие формулировки использовать.

В отличие от нацистов, которые превратили сожжение книг в публичный ритуал, в советской системе изъятие литературы, не соответствующей идеологическим установкам партии, держалось в тайне и происходило незаметно. Ежегодно в библиотеки и книжные магазины рассылались секретные списки запрещенных изданий. Нежелательные тексты уничтожались тайно, а внесенные цензорами правки должны были создать у читателя иллюзию того, что измененный текст является подлинным отражением взглядов автора[23].

Писателей, которые пытались протестовать против правок, заставляли замолчать. Сам факт существования цензуры тоже подвергался цензуре: инструкции для сотрудников Главного управления рассылались по стране в зашифрованном виде и хранились под замком до момента их исполнения. Любые упоминания о цензуре были запрещены.

В период сталинского террора, который пришелся на конец 1940-х – начало 1950-х годов, целые пласты довоенной литературы были уничтожены в попытке стереть досоветское прошлое. В списке запрещенных публикаций за 1951 год значилось 2482 наименования, среди которых 238 произведений «устаревшей» общественно-политической литературы и 562 книги для детей.

Чаще всего запрет объяснялся идеологическими соображениями. Так, например, не допускались высказывания об СССР в негативном контексте или упоминание деятелей, которых постигла оруэлловская участь «распыления». Была уничтожена вся литература, имевшая отношение к довоенному лидеру польских националистов Юзефу Пилсудскому и многие книги на еврейскую тематику. Попала под запрет даже не имевшая явного политического подтекста западная литература вроде «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл или детективных романов Агаты Кристи. Поскольку в этих книгах описывалась жизнь за пределами коммунистической системы, они тоже считались буржуазной пропагандой.