Дуэль калибров - Александр Науменко

Дуэль калибров.

Жара стояла такая, что воздух над асфальтом дрожал, искажая горизонт, словно мир рассматривали через дно бутылки. Солнце на Кубани давно перестало быть тем ласковым блинчиком, о котором писали в довоенных хрестоматиях. После «Вспышки» и смещения климатических поясов оно превратилось в злой, радиоактивный глаз. Белое, яростное светило выжигало сетчатку за секунды и превращало мозги в кисель, если ты был дураком и забывал головной убор.

Степь изменилась. Вместо золотистой пшеницы теперь здесь царствовал мутировавший борщевик, «Триффид», как его называли местные умники. Жесткие, покрытые ядовитым ворсом стебли вымахивали под три метра, сплетаясь в непроходимые джунгли. В их тени водилось такое, что даже крысы старались обходить заросли стороной. Асфальт трассы пошел волнами, вспучился, пророс жестким кустарником, но все еще держал вес машин.

Мужчина сплюнул в открытое окно «УАЗа». Густая, тягучая слюна испарилась, едва коснувшись раскаленного металла двери. В салоне пахло старым дерматином, оружейным маслом, потом и той особенной, сладковатой гарью, которая всегда висит в воздухе Пустошей.

Его «Хантер» был не просто машиной. Это был передвижной дот. Когда-то темно-зеленый кузов теперь представлял собой слоеный пирог из ржавчины, наваренных стальных листов и керамических пластин, снятых с подбитых инкассаторских броневиков. Вместо стёкол, узкие бойницы, забранные двойной решеткой от кроватных сеток, дешево и держит крупную картечь. На капоте, поверх бампера, сваренного из швеллера «двадцатки», белел коровий череп. Один рог обломан. Над пустой глазницей застряла пуля 5.45. Гвоздь не верил в мистику, но верил в приметы. Пока череп скалится, мотор крутится.

А мотор был капризный. Перебранный трижды ЗМЗ-409 рычал, захлебываясь дрянным бензином, который бодяжили ослиной мочой и газовым конденсатом на точках обмена. Гвоздь слушал этот ритм, как врач слушает сердце аритмика. Ттук-тук-хрр-тук. Четвертый цилиндр снова пропускает. Надо бы свечи поменять, да где их взять, настоящие, иридиевые? Сейчас за комплект свечей можно купить рабыню на неделю или пол-литра антибиотиков.

Гвоздь поправил разгрузку. Ремень старого, потертого до блеска АК-103 впивался в плечо. Рядом сидевший Щуплый вцепился в лямки рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. Пацану было от силы двадцать, но Пустошь старит быстро. Седая прядь в грязных волосах, нервный тик под левым глазом и руки, измазанные мазутом. Парень выглядел как старик, запертый в теле юноши. Правда, он являлся техником, «золотые руки», каких мало. Умел перебрать генератор с закрытыми глазами, но боялся собственной тени.

Гвоздь выцепил его несколько дней назад в Новороссийске. Бывший город теперь напоминал гнилой зуб во рту покойника. Чёрное море отступило на километры, оставив после себя солончаковую пустыню, покрытую ядовитой, фосфоресцирующей тиной. Ветер там гонял пыль по пустым зданиям, в окнах которых выли сквозняки. Город был мертв, если не считать стай одичавших собак и редких стервятников, копающихся в руинах порта.

Парень сидел в подвале разграбленного магазина электроники в центре города и пытался спаять из двух сгоревших раций одну рабочую, чтобы поймать сигнал. Гвоздь тогда не стал его убивать. Ему требовался тот, кто отличит карбюратор от инжектора, а пацан смотрел на «Хантер» с таким благоговением, с каким верующие смотрят на иконы. Так он и прибился, за еду, воду и призрачный шанс не сдохнуть в одиночестве.

— Температура ползет, Гвоздь, — просипел Щуплый, косясь на приборы. — Девяносто пять уже. Если закипим…

— Не каркай, — Буркнул наёмник. — Термостат я выкинул еще в Краснодаре. Пока едем, обдувает.

— А если станем?

— А если станем, то температура двигателя будет твоей последней проблемой.

Щуплый громко сглотнул. Кадык заметно дернулся.

— Я слышал, на частотах «Волков» вчера активность была. Они ищут кого-то.

— Они всегда ищут, кого бы сожрать или обобрать. Работа у них такая. Социальная функция, мать их. Санитары леса.

— Гвоздь, а правда, что Паштет… ну… людей ест?

— Врут.

Гвоздь переключил передачу, объезжая давнишнюю воронку.

— Он гурман. Ест только лучших. Остальных пускает на биотопливо и удобрения. Паштет — он, сука, хозяйственный. Эффективный менеджер нового мира.

Мужчина покосился на пассажира. Парнишка дрожал. Не от холода, так как в кабине было плюс сорок, а от того животного ужаса, который накрывает гражданских за Периметром.

— Расслабь булки, салага. Мы везем груз. Пока у нас груз, мы священны. Ну, почти.

— Помпа… — прошептал Щуплый. — Такая ценность. Мы из-за нее едем медленно, как черепахи. Чтобы не повредить?

— Мы едем медленно, потому что я берегу подвеску. Помпа — это наш билет. В Староминской за нее дадут цинк патронов и солярку. А если повезет, еще и сала. Ты сало когда последний раз ел?

— В детстве… — мечтательно протянул пацан.

— Вот. Думай о сале. Страх сжигает калории, а сало их возвращает. Баланс.

Дорога петляла между полей, заросших гигантским, жестким, как проволока, борщевиком. Где-то здесь, в районе бывшей станицы Кущевской, была новая территория «Волков».

— Слышь, — дернулся пассажир. — Впереди.

— Вижу.

— Да вон там!

— Без сопливых вижу!

Посреди дороги, перегораживая путь, стоял остов комбайна «Дон-1500». Ржавый левиафан, брюхо которого давно выпотрошили мародеры. Классика.

Гвоздь не стал тормозить. Инстинкт, выработанный годами перегонов, сработал быстрее мозга. Комбайн стоял слишком картинно. Колеса спущены, но не сгнили. Жатки нет. И главное, птицы. Над лесополосой слева, метрах в трехстах, кружило воронье. Птицы не кружат просто так. Их кто-то спугнул.

— Держись! — рявкнул он.

Гвоздь ударил по педали не сразу. Сначала он выжал сцепление, врубил пониженную передачу раздатки. Рычаг с хрустом вошел в паз и только потом утопил газ в пол. «Хантер» взревел раненым зверем, выбросил клуб черного дыма и прыгнул вправо, в поле.

Сухие стебли борщевика, жесткие как арматура, захлестали по кузову. Бампер сминал их, превращая в ядовитую кашу. Лобовая решетка мгновенно забилась растительной дрянью.

— Ты че творишь?! — взвизгнул Щуплый. — Мы же радиатор пробьем!

Его мотало по салону как горошину в банке, ударяя, то о боковое стекло, то головой о потолок.

— Завали пасть! Смотри на «три часа»! Сектор обстрела!

В этот момент мир раскололся.

Слева, из «мертвой зоны» за комбайном, вырвался огненный