Белый шторм Спасение на Монблане - Мадина Вестчестер

Алехандро потянулся за термосом. Алюминиевая поверхность была настолько холодной, что к ней больно было прикасаться голой кожей. Он вспомнил, как в детстве на морозе язык прилипал к металлическим качелям – та же самая боль, только теперь в пальцах. Последние глотки воды имели странный привкус – металла и чего-то еще, что он не мог определить. Может, вкус страха? Или усталости? А может, просто вкус льда, который начал таять в их маленьком убежище.

"Делим?" – спросил он, чувствуя, как каждое слово требует усилий.

Эйвинд покачал головой, и Алехандро заметил, как по его щеке скатилась капля пота, мгновенно замерзая на коже, оставляя крошечный белый след.

"Ты сегодня… ничего не пил."

"И ты… тоже," – ответил Алехандро, чувствуя, как язык с трудом поворачивается во рту. Сухость была такой, что казалось – вот-вот закашляешься собственными легкими.

Они замерли в этом немом споре – двух измученных мужчин, делящих последние глотки воды с упрямством, достойным лучшего применения. В конце концов Алехандро отхлебнул два мелких глотка, ощущая, как ледяная жидкость медленно стекает по пищеводу, почти не согревая, но принося облегчение пересохшему горлу.

"Твой ход," – он протянул термос Эйвинду, заметив, как дрожат его собственные руки. Норвежец взял сосуд, и их пальцы на мгновение соприкоснулись – оба отметили про себя, как холодна стала кожа другого.

Эйвинд сделал два таких же мелких глотка и с удовлетворением отметил: "Половина… осталась." Его голос звучал так, будто слова пробивались сквозь слой ваты.

Тишина. Только капли воды, падающие с потолка. Раз в семь секунд. Триста шестьдесят капель – час. Восемь тысяч шестьсот сорок капель – сутки. Они уже могли определять время по этому ледяному метроному, по этому странному природному хронометру.

"Знаешь… о чем я думаю?" – голос Эйвинда звучал неожиданно бодро, будто он нашел последний источник энергии где-то в глубинах своего изможденного тела.

Алехандро поднял бровь, чувствуя, как кожа на лбу трескается от этого движения: "О теплом… душе?"

"О том кафе… в Шамони," – Эйвинд слабо улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки, которые Алехандро никогда раньше не замечал. "Где та… официантка… перепутала наши заказы."

Алехандро ощутил, как уголки его губ потянулись вверх, и тут же почувствовал вкус крови – трещины на губах открылись вновь. "Ты тогда… чуть не устроил… скандал… из-за своего… чертовского латте."

"Это был… эспрессо!" – Эйвинд фальшиво возмутился, и его голос неожиданно сорвался на хрип. "И я до сих пор… уверен… что она сделала это… специально."

Они засмеялись. Смех, хриплый и надломленный, странным эхом отражался от ледяных стен, наполняя пещеру каким-то призрачным жизнеутверждающим звуком. На мгновение им показалось, что даже лед вокруг стал чуть теплее, чуть мягче, будто отозвался на это проявление жизни.

Но это была всего лишь иллюзия. Внезапно сверху посыпались мелкие льдинки, заставив обоих вздрогнуть. Алехандро инстинктивно пригнулся, хотя знал, что в случае настоящего обвала это не спасет. Его тело, измученное холодом и нехваткой кислорода, отозвалось резкой болью в пояснице.

"Лавина?" – прошептал он, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

Эйвинд поднял голову, прислушиваясь с напряжением профессионального альпиниста. Его уши, отмороженные и покрасневшие, казалось, ловили каждый звук. "Нет… Слишком… ритмично."

Звук действительно напоминал чьи-то шаги. Тяжелые, размеренные. Четкие. Не хаотичный грохот падающего снега, а именно шаги – будто кто-то большой и тяжелый ходит прямо над ними.

"Спасатели?" – в голосе Алехандро прозвучала надежда, которую он тут же попытался подавить. Надежда была опасна – она могла сломить быстрее, чем холод.

Они замерли, устремив взгляды в потолок пещеры, как будто могли видеть сквозь многометровую толщу снега. Алехандро даже приподнялся на локтях, всем телом вслушиваясь в этот звук. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но он почти не чувствовал боли – руки уже слишком онемели.

Шаги затихли так же внезапно, как и начались. В пещере снова воцарилась тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием и вечным капаньем воды.

"Воображение…" – вздохнул Эйвинд, но в его глазах читалось сомнение. Они оба слышали. Просто не хотели признавать, что их надежды могут быть напрасны, что помощь может быть так близко и в то же время так недостижима.

Алехандро кивнул, но внутренне знал – нет. Они оба отчетливо слышали. Просто не хотели снова разочаровываться. Надежда, даже призрачная, согревала лучше, чем их потрепанные куртки.

"Что… будем делать?" – спросил норвежец через долгую паузу. Его голос звучал устало, но в нем не было отчаяния – только принятие.

Алехандро посмотрел на свои руки – пальцы посинели, ногтевые ложа приобрели неестественный фиолетовый оттенок. Он вспомнил, как в детстве читал, что альпинисты на Эвересте теряют пальцы из-за обморожения, и думал – каково это? Теперь он знал. Это не больно. Просто… страшно.

"Ждать," – ответил он просто. Больше нечего было сказать.

"А если…" – начал Эйвинд, но не закончил. Они оба знали, о чем он.

"Тогда…" – Алехандро похлопал по карману с диктофоном, – "хотя бы Луиса… узнает правду." Он не стал уточнять, какую именно правду. Они оба понимали.

Эйвинд кивнул. Его глаза неожиданно блестели в полумраке. Не от слез. От чего-то другого. Может, от последних сил, собранных в кулак. Может, от странного спокойствия, которое иногда приходит, когда понимаешь, что худшее уже случилось, и бояться больше нечего.

"Расскажи… о ней. Подробнее," – попросил он, и его голос вдруг стал тверже.

Алехандро закрыл глаза. И увидел:

"Она… ненавидит завязывать шнурки. Каждый раз… придумывает новые способы… их не завязывать. В прошлом месяце… пришла в школу… с ботинками… заклеенными скотчем…" Он закашлялся, почувствовав, как пересохшее горло сжимается спазмом. "Учительница… позвонила Кармен… сказала… что это непедагогично."

Где-то в середине рассказа он заметил, что говорит уже без пауз, будто тело нашло последние запасы энергии именно для этого. Казалось, само воспоминание о дочери согревало его лучше любого костра.

Капли на стенах продолжали свой бесконечный счет. Время текло. Они говорили. Иногда смеялись. В этой ледяной могиле это звучало почти кощунственно.

И в то же время – невероятно, прекрасно человечно.

Третьи сутки. 21:17 вечера

Ледяной грот дышал влажными испарениями. Стены, покрытые причудливыми узорами изморози, напоминали застывшее кружево – тысячи крошечных ледяных кристаллов переплетались в сложные ажурные структуры, сверкая в свете фонаря, как драгоценная парча. Воздух стал тяжелым от влаги, каждый вдох оставлял на губах солоноватый привкус тающего