Пламенев. Книга 10 - Сергей Витальевич Карелин

Я развернулся, чтобы выбираться обратно к центру, и понял, что заплутал и не помню дороги. Переулки сходились и расходились безо всякого порядка, дома стояли стена к стене.

Задрал голову, поймал над крышами зарево больших огней, указывающих на площади центра, и быстро пошел на него, а потом еще быстрее, почти бегом, держа зарево в фокусе.

Но не успел.

Чужой Дух обрушился на меня сверху и со всех сторон разом, без предупреждения: просто был воздух, и вот уже воздуха нет. Грудь сдавило так, что вдох застрял на середине и не пошел ни внутрь, ни наружу.

Ноги встали. Руки повисли. Я хотел распустить свой Дух навстречу — хотя бы прощупать, хотя бы оттолкнуться, — и не смог даже этого: мой Дух придавило внутри тела к самым центрам и держало там, как держат за горло. Я стоял посреди переулка, живой, в сознании, и не мог пошевелить ни одним пальцем.

А потом на мое плечо легла рука.

— Ты проиграл мальчишке Кавелину, — сказали мне в затылок.

Голос был ненастоящим. Его перекрутило магией, растянуло, сдавило, и выходило что-то гулкое, без возраста и лица, с театральной оттяжкой на каждом слове, будто говоривший любовался тем, как звучит.

— И, проиграв, ты впервые в полной мере почувствовал их власть. Власть тех, кто назначил приз, не назначив состязания. Они объявили желание, мой мальчик, но не объявили конкурса, потому что наперед знали: это желание не достанется никому. Лицемеры, циники с орлами на груди. Они улыбаются вам с трибун и держат пари не о том, кто победит, а о том, как красиво вы проиграете.

Рука на плече не давила и не отпускала, просто лежала, как печать.

— Я дам тебе шанс. Настоящий. Тот, которого они тебе не дадут. — Гулкий голос помедлил, и в этой медлительности было будто бы едва сдерживаемое удовольствие. — А за это ты будешь мне должен.

Ответить я не мог. Не мог даже разозлиться как следует, потому что злость требует воздуха, а воздуха мне не дали. Но в эту секунду, не имея другой возможности что-то сделать, я использовал единственное, что у меня оставалось работающим: посмотрел Оком через руку на того, кто стоял за спиной.

Узнать его я явно не должен был. Он об этом позаботился: задавил мой Дух, обездвижил, чтобы я не обернулся, изменил голос. Все было сделано чисто — для всякого другого.

Он только не знал, что у меня есть Око, и что Око видит куда дальше любого обычного восприятия. Я узнал его сразу, без всякого сомнения. Судья. Маг Седьмого Круга — тот самый, в ярком, с корабля.

Узнал и не подал виду ни вздохом, потому что вздохнуть все равно не мог, и потому что узнавание это было теперь единственным моим козырем, о чем он не догадывался. Я его спрятал так глубоко, как только мог.

В этот момент вторая его рука приблизилась к моей спине между лопаток.

Перед его ладонью я ощутил что-то крохотное и страшно плотное. Я чувствовал его Оком, не оборачиваясь: темный сгусток Духа размером с горошину, стянутый сам в себя до того, что рядом с ним воздух казался разреженным.

По общей силе он уступал Духу самого Мага и уступал намного, но плотность его была не сравнима ни с чем. Маленькая черная звезда, сжатая чьей-то волей. Что она такое по природе, откуда взялась и зачем, я не пытался узнать. Что-то во мне отдернуло Око прочь, и я не стал возвращаться.

Но сопротивляться все же попробовал. Я понимал, чем рискую: вгони такую плотность в живое тело против его воли, и она может прожечь изнутри, разорвать центры, спалить меня дотла. Не сопротивляться было нельзя, и я уперся всеми тремя центрами разом, стянул Дух в стену между своей спиной и его ладонью.

Это не дало совсем ничего. Разница между нами была не в умении и не в хитрости, а в уровне силы. Моя стена для него не была даже стеной: он продавил ее не заметив, как продавливают паутину рукой. Звезда медленно пошла внутрь, и медленность эта была хуже рывка. Маг вдавливал ее не спеша, ведя ладонью, в область сердца.

Первое касание было агонией. Я не знал, что бывает такая боль, что ее столько помещается в одну точку. Меня согнуло бы, я бы рухнул на землю, но рухнуть никто не дал: его Дух держал меня, не давая согнуться, прямым и открытым, чтобы удобнее было вдавливать.

Звезда прошла сквозь кожу и мясо, не разрывая их физически и все равно сжигая каждую клетку на своем пути, вошла в грудь и у сердца, у самого Кольца, начала разливаться, растекаться концентрированным жаром, занимая место, которого у меня для нее не было.

Я кричал бы, будь чем, но воздуха по-прежнему не было. Был только этот разлив у сердца да спокойная ладонь между лопаток, которая держала, не давая ничему сорваться раньше времени.

Сколько он так стоял, не знаю. Несколько секунд, может, дольше. Пока его воля держала звезду, та жгла, как клеймо, но не рвала и не убивала: держалась под его рукой смирно, будто на привязи. Он неторопливо довел дело до конца, до того места, какое наметил, и удостоверился, что вошло как надо.

А потом убрал руку.

Контроль ушел разом. Чужой Дух, державший меня в одном положении, схлынул так же беззвучно, как пришел, и я наконец рвано, со всхлипом вдохнул, как вынырнувший.

Ноги подломились, и я осел прямо на щербатые плиты. В центре моего Кольца теперь сидело чужое. Плотный темный сгусток, который я не звал, которого не просил, как и долг, который на меня повесил этот судья.

Но сейчас в первую очередь волновал вовсе не долг. Маг ушел, забрав с собой свою волю, что держала звезду смирно. И теперь, оставшись без чужой руки и без узды, эта горошина у меня под сердцем была предоставлена сама себе.

Холод плит ушел первым. Потом ушел сам переулок, серая щель неба над крышами, мокрый камень под ладонями — я не заметил перехода, как не замечаешь, в какой момент проваливаешься в сон.

Не стало ни верха, ни низа. Не стало и тела, лежащего где-то на улице. Остался только я и то, что сидело под сердцем.

Плотная темная горошина перестала жаться в точку и начала медленно разворачиваться, с