Развод. Ты без меня - ноль - Яра Славцева

Алиса смотрела на меня долго. Потом тихо спросила:

— Почему ты не можешь говорить так сразу, а не после того, как сначала всё испортишь?

— Видимо, сложная заводская настройка.

— Бракованная.

— Да.

Она выдохнула. Устало. Но не зло.

— Демид, я не собираюсь тебе изменять. Даже если на меня смотрят, даже если кому-то понравится моя работа, даже если я вдруг стану очень успешной и окончательно отращу себе хребет из титана. Не потому, что я святая. А потому, что я не ты образца прошлого года. Мне не надо разрушать, чтобы почувствовать себя живой.

Это было сказано без крика. Спокойно. И потому особенно жёстко. Я кивнул. Принимая. Без самозащиты.

— Спасибо.

— Не за что. Но запомни одну вещь. Поддерживать меня — не значит следить за мной. Любить — не значит держать на коротком поводке. И если ты снова перепутаешь эти понятия, я не буду так терпелива.

— Понял.

— Хорошо.

Она встала, подошла ко мне и вдруг, совершенно неожиданно, положила ладонь мне на щёку. Легко. Почти ласково.

— И ещё, — сказала она тише. — Ты не один боишься. Я тоже.

Я накрыл её руку своей.

— Чего?

— Что однажды расслаблюсь, снова поверю тебе полностью, а потом будет больно.

На это у меня не было красивого ответа. Да и не нужен он был. Некоторые страхи не снимаются фразой. Их можно только прожить.

Поэтому я просто поцеловал её ладонь и сказал то единственное честное, что у меня было:

— Тогда давай бояться вместе. Но не врозь.

Глава 19

Глава 19

Алиса

Иногда брак напоминает мне реставрацию старинного здания. Сначала ты с пафосом думаешь, что сейчас всё починишь, укрепишь фундамент, заменишь гнилое, снимешь облупившуюся краску, вдохнёшь жизнь. А потом открываешь одну аккуратную стену и находишь за ней такой исторический ад, что хочется просто перекреститься, продать всё к чёрту и уйти в поле пасти коз. Потому что разрушение редко бывает локальным. Если где-то однажды потекло, скорее всего, вода уже прошла дальше.

После разговора о ревности мы с Демидом стали осторожнее. Не холоднее — именно осторожнее. Как люди, которые несут между собой что-то тяжёлое и хрупкое одновременно. Я видела, что он старается не лезть туда, где раньше сразу включал контроль. Он видимо сдерживался буквально физически. Иногда открывал рот, хотел задать лишний вопрос, ловил мой взгляд, закрывал рот и говорил что-то нейтральное. Это было трогательно и смешно. Человек приручал собственного внутреннего тирана. Не без рецидивов, конечно. Но динамика была.

Я работала всё больше. Бутик-отель вышел на стадию согласования, и мне впервые за долгие годы пришлось почти ежедневно ездить на встречи. Не «дети, кружки, закупки, врач», а настоящие взрослые встречи, где у людей были проекторы, бюджеты, спорные решения и лица, которые меня не знали как жену Морозова. Это, кстати, оказалось удивительно пьянящим. Никто не заглядывал мне за спину в поисках фамилии. Никто не предлагал из вежливости. Никто не умилялся моей «женской интуиции». Мне задавали нормальные профессиональные вопросы, ждали внятных ответов и ценили, когда я их давала.

Один из заказчиков особенно выделялся — Андрей Волин. Совладелец инвестиционной группы, которая и финансировала отель. Лет сорок пять, сдержанный, очень умный, слишком внимательный. Из тех мужчин, что не лезут напролом, не сыплют комплиментами, не играют в пикап из бизнес-класса. Они опаснее. Потому что умеют быть интересными. Волин задавал хорошие вопросы. Слушал. Не перебивал. Помнил, что я сказала на прошлой встрече. Понимал, почему мне важно сохранить старую лестницу, хотя с экономической точки зрения её проще было снести. А главное — он смотрел на меня не как на чью-то жену и не как на приятное лицо в переговорке. Он смотрел так, будто ему реально интересно, как я думаю.

И вот это было уже тонкой зоной риска.

Не потому, что я влюбилась. Господи, нет. Я слишком взрослая для внезапных офисных бабочек. И слишком битая. Но после лет, проведённых в роли функции, любое качественное внимание к твоему уму действует как дорогой алкоголь: сразу в голову и слегка опасно. Особенно если дома у тебя муж с историей измены и новым, всё ещё нестабильным талантом к честности.

После третьей совместной встречи Волин задержался у выхода и сказал:

— Алиса Сергеевна, у вас редкий навык. Вы не просто проектируете пространство, вы слышите, как оно будет жить.

Я улыбнулась.

— Это один из самых красивых способов сказать человеку, что он упрямо спорил из-за лестницы.

— Я вообще люблю упрямых профессионалов.

— Очень избирательная любовь.

Он чуть наклонил голову.

— Хорошее редко бывает массовым.

Вот тут я уже внутренне подобралась. Не потому, что фраза была откровенной. Наоборот, она была слишком хорошо выверенной. Мужчины вроде Волина никогда не бросают удочку грубо. Они умеют создавать зону интеллектуального комфорта, в которой женщина сама начинает дышать глубже, а потом вдруг замечает, что воздух-то уже слегка наэлектризован.

Я доехала домой и половину пути думала не о Волине даже, а о собственном раздражении. На ситуацию. На прошлое. На то, что мне вообще приходится анализировать такие вещи. Если бы Демид не предал меня тогда, я бы просто улыбнулась коллеге, поблагодарила за комплимент и пошла дальше. А теперь внутри всегда сидел лишний наблюдатель: не опасно ли, не нравится ли тебе это больше, чем надо, не хочешь ли ты ответного баланса, не тянет ли тебя туда, где тебя видят без боли? Вот эта лишняя внутренняя комиссия по моральной безопасности страшно утомляет.

Дома было шумно. Варя орала так, будто ей недодали мировое господство. Лиза делала аппликацию из блёсток на полу, и пол выглядел как место преступления феи. Гриша носился за Борей в плаще супергероя. Демид стоял посреди гостиной с ребёнком на руках и видом человека, который одновременно проводит антикризисное совещание, спасает галактику и пытается понять, почему младенцы плачут звуком сирены.

Я замерла на пороге и неожиданно почувствовала, как меня отпускает. Вот это — мой хаос. Мой шум. Моя сумасшедшая, измученная, любимая жизнь. Не идеальная. Не стерильная. Но моя.

— Мамочка пришла! — завопила Лиза.

Демид обернулся. Увидел меня. И в его лице мгновенно появилась та мягкость, которую он никогда не умел изображать. Только чувствовать.

— Как прошло?

— Плодотворно, — ответила я, снимая пальто. — А у вас?

— Я, кажется, выжил,