Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

— А ты? — спросила Алиса вдруг.

Я замолчал.

Она смотрела на меня своими новыми глазами, в которых я был пятном с носом и бровями, и Зрением, в котором я, надо думать, был чем-то совсем другим.

— Ты ведь тоже, — сказала она. — Я же чувствую. У тебя внутри такое же. Только очень старое и очень… — Она поискала слово. — Улёгшееся.

Умная девочка. Опасно умная.

— Тоже, — сказал я. — И скажу тебе одну вещь, которую больше никому не скажу. Я своё дело довёл до конца. Полностью. Так, как хотел, до последнего человека в списке. — Я помолчал. — А потом было утро, Морок. И оно было пустое.

В комнате стало очень тихо.

— Так что я тебя научу, как правильно мстить, — сказал я. — Научу всему, что знаю, и знаю я много. Но с одним условием, и оно не обсуждается.

— Каким?

— Ты найдёшь себе что-нибудь второе.

Алиса нахмурилась.

— В смысле?

— В прямом. Что-нибудь, что ты хочешь просто так, не из-за него. Хоть что: работу, человека, ремесло, глупую мечту про домик у моря. Одну вещь, ради которой тебе будет интересно проснуться на следующее утро после. — Я поднялся с пола. — Найдёшь — я тебя научу мстить, и мы сделаем это красиво и по-взрослому, и он всё поймёт, я обещаю. Не найдёшь — я тебя всё равно буду учить драться, но мстить пойдёшь без меня.

— Это шантаж, — сказала она.

— Это условие. Разница в том, что при шантаже ты теряешь то, что у тебя есть, а тут ты просто не получаешь того, чего пока нет.

Алиса думала.

Она сидела на полу, скрестив ноги, во всё ещё мокрой от слёз рубашке, с обожжёнными изнутри глазами, и решала первый по-настоящему взрослый вопрос в своей жизни. Я не торопил.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я поищу.

— Не «поищу». Найдёшь.

— Найду. — Она подняла на меня глаза. — Но, Алекс, я тебе честно скажу: я пока не знаю ничего такого. Кроме вас.

— Это тоже вариант, — сказал я. — Плохой, потому что мы все смертные и все однажды кончимся. Но для начала сгодится.

Она кивнула. Потом встала, нашла свои очки на стуле. И сделала это без ощупывания, увидев на светлом дереве тёмное пятно, а потом надела.

И уже у двери обернулась к манекену.

— Мертвец. А можно я его пока оставлю?

— Пока оставь, — сказал я. — Ты по нему точки учила и продолжишь учить, а глине всё равно, чьё лицо носить. Захочешь — перелеплю на кого угодно за один вечер.

— Спасибо. — Она постояла. — Только теперь я его вижу.

— Это меня радует, и именно поэтому этот разговор и состоялся.

— Ты не тот Алекс Доу, которого я знала, но я рада, что ты мой друг…

Когда за ней закрылась дверь, я налил себе воды, сел у стены и посмотрел на глиняное лицо у окна.

Мужик лет сорока. Короткая стрижка, тяжёлая челюсть, глаза человека, привыкшего, что мир ему принадлежит. Я не спросил у неё его имя. Мне плевать, как его зовут, я всего лишь знаю, что, когда она его разорит, он умрёт. Моей ученице пока рано знать, что за спиной нельзя оставлять живых врагов…

Лидия поднялась к нему сама.

Герман услышал шаги в коридоре и заставил себя не вставать. Встать означало бы показать, что он их считал.

Она вошла, дошла до кресла у стола и села. Не рухнула, а аккуратно села, и, самое главное, она не задыхалась. Ещё неделю назад это казалось нереальным. Даже её красивое усталое лицо казалось живым.

Впервые за эти три дня она вошла в его кабинет и не стояла потом у двери, пережидая, пока грудь перестанет ходить рывками. Просто вошла и села, как входила когда-то.

Момент её ранения он помнил по минутам, а вот сколько прошло с тех пор, считать перестал. Считала она. У неё в палате был календарь, и она вычёркивала дни карандашом, и он ни разу не спросил, до чего именно она их отсчитывает.

— Отлично выглядишь. Похоже, ты меня переживёшь, — сказал Герман.

— Разумеется, переживу. — Лидия устроилась в кресле и усмехнулась. — У тебя привычки как у человека, который не собирается стареть. И умереть в своей постели тебе явно не светит.

Кабинет за это время почти не изменился. Тот же дубовый стол, доставшийся от прежнего хозяина складов, та же настольная лампа с зелёным колпаком, те же карты районов по стенам. Красное на них поредело так, что местами проступала бумага. Синее расползлось на юг и восток.

Штайнер сидел в своей столичной усадьбе и не высовывался, прекрасно поняв, что Блэкфен для него окончательно потерян. А вот в столице его позиции были слишком сильны, чтобы дёргаться, но это всё временно.

Герман смотрел на эти карты каждое утро и каждое утро отмечал, что война, которую он ведёт, идёт хорошо, даже слишком, а человек, ради которого он её ведёт, до сих пор дышит на треть лёгкого.

— Включи новости, — сказала Лидия. — Двадцать три ноль-ноль, второй канал. Мне сказали, будет интересный сюжет и мне стоит его посмотреть.

Он взял пульт.

Экран висел на стене между картами и включался в этом кабинете от силы раз в неделю. Второй канал давал вечернюю сводку графства: цены, дорожные работы, погода, происшествия. Сюжет пошёл четвёртым.

«…дуэль по кодексу чести состоялась сегодня на рассвете в турнирном разломе. Барон Отто фон Крампф, известный охотник и владелец земель в восточном секторе, скончался на месте от травм, полученных в поединке…»

Картинки не было. Съёмка в разломе не работала, и канал выкручивался как мог: панорама разломной зоны, архивное фото барона в охотничьем снаряжении, потом фотография с турнира.

Мальчишка на трибуне. Тёмные волосы, серо-зелёные глаза, куртка не по размеру.

«…победу и правоту суд чести присудил Алексу Доу, восемнадцати лет, чемпиону турнира графства