Ягодка для двух мажоров - Тома Глуб
— Еще! — орет он.
И я добавляю еще.
А из-за поворота выползает чужая машина. Как-то сильно медленно… Или это я так быстро гнал? Но нет, и ста двадцати не было! И эта машина на секундочку, ехала не в своей полосе. Так что она выскочила прямо нам наперерез.
Дальше — доли секунды, растянутые в вечность.
Выворачиваю руль и торможу. Визг резины бьет прямо в голову. Машину ведет. Рома хватается за панель. И мы по касательной целуем тот светлый красавец в бок — глухой, тошнотворный удар, скрежет железа, звон, — и моя машина, проехав боком еще пару метров, утыкается в бордюр. Встала.
Блять, благо не разбил!
Тишина.
В ушах звенит. Я цел. Рома, белый как мел, поворачивается:
— Живой?
— Вроде.
И тут из светлой машины вылезают трое. Большие. Очень большие. И настроены, мягко говоря, не чай с печеньем пить…
Что было дальше — я бы лучше не помнил. Скажу одно: весельчак и баскетболист Рома с фиолетовой челкой, которого эти приняли за неформала, в драке оказался куда полезнее, чем я думал. Один из тех троих очень неудачно облокотился на чью-то витрину, аккурат на набережке, где мы чуть не поцеловались, и витрина этого не пережила. Другой сам въебался в свою же белую аудюху, я ему только направление дал…
Полиция, которые приехала совсем скоренько, смотрели на нас, на две битые машины и на гору стекла без капли любви и сочувствия…
Я сажусь на бордюре. Рома рядом, прижимает к рассеченной брови салфетку. Над нами мигают сине-красные огни, и от них вечер окончательно перестает быть томным.
Приплыли…
— Глеб, — тихо. — Это плохо, да?
— Это очень плохо.
Достаю телефон. Экран в трещинах, но живой. Листаю до единственного контакта, который может нас вытащить. И у которого мне сейчас меньше всего хочется чего-то просить. Палец завис над зеленой трубкой.
Глубокий вдох.
Звоню отцу.
Гудок. Второй. Третий.
— Глеб? — голос сонный и сразу настороженный. — Ты знаешь, который час?
— Пап… — смотрю на мигалки, на весь этот пиздец, на Рому. — Пап, нужна помощь. Сразу скажу, мы живы. Но… тебе лучше приехать…
Тишина в трубке. Долгая. Тяжелая. Хуже любого крика. Ясно, что мне пизда.
— Где ты? — наконец. Не вопрос. Приговор.
Называю адрес ближайшей кафешки. Он кладет трубку. Молча. И это молчание пугает меня в сто раз сильнее, чем если бы он орал.
— Ну что? — спрашивает Рома.
— Едет. Мы покойники, Ром…
*«ору» — это смеется он, на сленге… Ну так, вдруг, решила уточнить
3 глава
Глеб
Кабинет отца я ненавижу с детства.
Темное дерево, тяжелые шторы, запах кожи и старых книг. Сюда меня всегда тащили ровно за одним — объяснить, что именно я опять сделал не так. И вот, одиннадцать утра, после ночи в участке, после адвокатов, после всех бумаг, — я снова стою тут, как нашкодивший второклассник.
Только теперь нас двое.
Рома рядом, и впервые на моей памяти ему нечего сказать. Челка прилипла ко лбу, под бровью пластырь, весь его обычный веселый темперамент куда-то сдулся. Напротив — два кресла. В них два человека, от которых сейчас зависит вся наша жизнь. Мой отец. И отец Ромы.
Они даже похожи. Оба тяжелые, властные, привыкшие, что их слушают с полуслова. Отец Ромы прилетел утренним рейсом прямо с переговоров — и по его лицу прекрасно видно, во сколько ему обошелся наш сюрприз.
— Я не стану комментировать ваши очередные приключения, — наконец произносит мой отец. Тихо. Спокойно. И от этого спокойствия по спине ползет холод. — Молчу, потому что если начну — наговорю лишнего. Битая твоя машина — ладно, куплю новую. Страховка возместит ущерб им… Драка просто мерзость с вашей стороны. Но витрина, протокол и наша фамилия в этом протоколе… — пауза. — Это все… это вау.
— Пап, я…
— Я не закончил.
Закрываю рот.
— А ты, — он переводит взгляд на Рому, и тот отводит глаза, — только прилетел. Сутки в городе. Сутки! И уже в обезьяннике. Отец твой все бросил и примчался.
Отец Ромы тяжело выдыхает.
— Я думал, ты повзрослел, — говорит он сыну. — Я надеялся на это.
— Пап, это случайность…
— Случайность — это когда один раз, — обрубает мой отец. — А у вас это образ жизни. И мы, кажется, слишком долго закрывали на это глаза…
Дверь тихо открывается. Входит Лена. Моя мачеха. Она младше отца, светлая, легкая, единственная в этом доме, кто смотрит на меня без приговора в глазах. Хоть она и мачеха мне, но мне кажется, я не просто так называю ее мамой. Она мне ее заменила, по сути. Ставит поднос с кофе, садится в сторонке. Ловлю ее теплый и сочувственный взгляд, и от этого почему-то только горше.
— Мы с твоим отцом все обсудили, — мой отец кивает на отца Ромы. — Деньгами вопрос закроем. Витрину, тачку, потерпевших — все уладим. В последний раз. Но просто заплатить и сделать вид, что ничего не было, — больше не выйдет. С вас обоих надо это снять. Эту вашу столичную дурь.
— В смысле «снять»? — осторожно.
И тут впервые подает голос Лена.
— У меня в деревне родня есть, — мягко. — Тетка. Большой дом, хозяйство. Тихо, далеко, людей мало, — смотрит на меня почти виновато. — Глеб, я не хотела предлагать. Но отец спросил, и… там правда хорошо…
— Деревня, — повторяю я.
— Деревня, — кивает отец. И впервые за все утро в его голосе что-то вроде удовлетворения. — Лето. Оба поедите туда. Без тачек, телок, клубов, без безлимитных карт. Поживете, руками поработаете, узнаете, откуда вообще еда берется. Авось мозги на место встанут.
— Это шутка? — нервно усмехается Рома. — Серьезно? Мне через две недели…
— Отменишь, — спокойно его отец.
— Пап!