После нас ничего не осталось - Даша Черничная

— Возвращайся и становись около моей дочери. Ты должна спасти ей жизнь. Иначе я уничтожу тебя, — последнее Илья добавляет уже тише.

Я печально улыбаюсь в ответ на эту фразу.

Глупенький. Ты уже уничтожил меня, разве ты не знаешь?

— Я не смогу оперировать твою дочь, Илья, — отвечаю равнодушно, глядя в глаза, в которых плещется ярость.

Тамара- магнетическая, немного замкнутая, с женским благородством и гордостью, тонко чувствующая, несмотря на все, что с ней произошло

* Тамара *

— Может, все-таки споешь? — кричит мне на ухо Жанна. — Можно что-то из попсы. Или русский рок?

— Нет, я воздержусь, спасибо, — кричу ей в ответ. — Пока вас с удовольствием послушаю.

Однако девочек я не слушаю. Их пение теряется в водовороте моих мыслей и воспоминаний, которые так некстати проснулись сегодня вечером.

А ведь я не хотела сюда идти. Сомневалась до последнего, но все-таки согласилась.

Скажи я «нет» — отправилась бы в одиночку домой, выйдя через служебный вход и не пошла бы с Жанной в приемный покой.

Я не встретилась бы там со своим прошлым, которое усиленно стирала из памяти все эти десять лет.

Девочки выходят на сцену с микрофонами и старательно поют, танцуют, наверняка представляя себя звездами.

Я подмечаю это машинально, не вслушиваясь в слова незнакомой песни.

Перед моими глазами мрак взгляда Ильи, напоминающий мне о том, кто он есть и что представляет сейчас из себя. Властный мужчина, суровый. Наверняка я последний человек, которого он ожидал увидеть в обычной городской больнице.

Многое изменилось, но его привычка подчинять себе взглядом и голосом — нет.

К несчастью для Ильи, десять лет назад мне вкололи хороший антидот, который убил все мои нейроны, отвечающие за покорность, оставив после себя лишь ненависть.

В зале караоке темно. Кто-то курит в туалете, и запах доносится до столиков, вызывая у меня тошноту. Я нормально не поужинала, съела лишь несколько долек яблок и апельсинов из нарезки, которую девочки взяли под вино.

Да что уж тут говорить — я и не обедала нормально, в суматохе перекусив картонным сэндвичем из буфета. Сейчас меня мутит, а шум из микрофонов лишь добавляет неприятных ощущений.

Зря я согласилась приехать сюда.

Я как белая ворона среди пляшущих и веселых девчонок, которые то и дело безрезультатно пытаются меня раскачать.

Достаю пару купюр, кладу их под блюдо с нарезкой, забираю сумку и поднимаюсь с кожаного диванчика.

— Жанна, я поеду, — громко говорю на ухо подруге и неспешно иду к выходу.

На улице атмосфера кардинально отличается от той, что внутри. Тут тихо, свежо. Ночной воздух после дождя принес прохладу, заставляя обнять себя за плечи.

Отхожу за угол и поднимаю взгляд на чистое звездное небо.

Мне и правда некуда торопиться. Никто не позвонит, не спросит, когда я буду дома, не поинтересуется, не нужно ли за мной приехать.

Я вернусь в тихую пустую квартиру, в которой никогда не жила полноценная семья.

— Вот ты где, — Жанна подходит ко мне, достает из пачки сигарету, протягивает мне. — Я думала, ты уехала.

Опускаю взгляд на сигареты. Пару лет назад я бросила курить и в целом абсолютно нормально жила эти два года, без ломки в отсутствие никотина, но сегодня меня тянет зажечь сигарету и затянуться.

— Нет, спасибо. — Возвращаться к старым привычкам не стоит.

Жанна закуривает, прищурившись, затягивается.

— Кто это был? — спрашивает подруга.

Мне не нужно включать дурочку — я прекрасно понимаю, о ком она спрашивает, я видела ее удивленные глаза, когда мы покидали больницу. Тогда к нам подошли девочки, и Жанна тактично не стала поднимать вопрос при них.

— Старый знакомый, — отвечаю обтекаемо.

— Лазарев твой старый знакомый? — выгибает бровь. — Детка, Лазаревы не какие-то простые смертные, чтобы быть старыми знакомыми.

В нашем городе это имя знают многие. Семья Ильи живет закрыто, но невозможно не знать людей, которые в свое время держали половину города.

Отец Ильи несколько лет назад перевел бизнес в Москву, оставив здесь незначительную часть.

Тем не менее известность и влияние у семьи Лазаревых осталось, а у людей в целом довольно хорошая память, особенно касающаяся тех, кого стоит избегать.

— Жанна, мы были знакомы довольно давно, а потом он уехал в Москву. Я не видела его очень много лет, — отвечаю спокойно.

Подруга задумчиво затягивается сигаретой.

— Да, точно. Логично, ведь он не знает, что с тобой произошло, и о том, что ты больше не оперируешь. — Жанна размышляет об этом как о рядовом факте моей биографии, но вовремя приходит в себя. — Прости, пожалуйста.

Рука сама опускается на запястье, и я начинаю тереть шрам.

Жанна перехватывает мою руку, сжимает ее.

— Все в порядке, — отвечаю привычно.

Мне сложно объяснить, что было со мной в день, когда я осознала, что больше никогда не смогу взять скальпель в руки.

Большинство хирургов амбидекстры. Мне в этом повезло меньше, но до последнего я была уверена, что смогу прекрасно справляться и одной рукой, пока эту руку у меня не отобрали.

Нет, конечно, руки мои на месте, вот только гибкости в пальцах больше нет.

Я не могу оперировать, спасая жизни.

Я не могу петь песни, аккомпанируя себе на гитаре.

Я могу только просунуть сигарету между указательным и средним пальцем и затянуться, травя себя.

— Дай сигарету, — прошу подругу тихо.

Она дает мне новую, я затягиваюсь.

— Ты не будешь звонить нашим? — спрашивает Жанна, всматриваясь в меня.

— Зачем?

— Узнать, как дела у его дочери, — она мягко улыбается мне.

Я затягиваюсь, заглядывая внутрь себя, ища ответ на этот вопрос. Подсознательно пытаюсь найти там положительный ответ, но чувствую лишь звенящую пустоту.

— Нет, не буду.

— Понятно, — только и отвечает.

Вряд ли Жанне действительно понятно, что сейчас происходит со мной. Вряд ли кто-то вообще сможет меня понять, даже если я попытаюсь объяснить.

Я не драматизирую, это скорее констатация факта.

— Он выглядел страшно злым, — Жанна с интересом смотрит на меня. — Правда, что вся его семейка такая?

— Откуда мне знать, Жанна? — устало улыбаюсь подруге.

— Мне кажется, ты знаешь правду.

— У каждого она своя.