Против ветра - Анна Джейн

Он вышел на улицу, миновал пару кварталов и опустился на лавочку в небольшом скверике. Пока все шло как надо. Но было тревожно: за Настю, за Полину, за себя, за свои идеалы.

Ник позвонил Свете, и та срывающимся голосом сообщила, что Полину они с матерью отвезли в соседний городок к родственникам. А Настя в больнице, и кажется, ее жизни ничего не угрожает, хотя состояние тяжелое.

– Приходили из полиции, расспрашивали, что случилось… Я про тебя ни слова не сказала. И еще приходили какие-то мужчины, – испуганно добавила Света. – Какие-то… странные. На бандитов похожие… – Она шмыгнула носом.

И Никита получил еще одно подтверждение того, что, скорее всего, Настю в покое не оставят. И осознание этого всколыхнуло в парне новые грани холодной убийственной ярости и желание идти до конца.

«Убирайся из города, – кричал ему разум, – не делай глупостей, идиот! Проваливай, пока они не нашли тебя! Какая месть, ты о чем? Какое спасение невинных? Рехнулся?! Спасай свою задницу, парень! Ты и так натворил делов: побежал в подъезд за уродами, дал им себя обнаружить, потерял ключ. Они в курсе того, что ты сейчас в городе. Они ищут тебя. Уезжай. Как тогда, три года назад, понял? Сматывай удочки».

Однако чувства глушили эти крики, более того, заставляли Ника поверить в правильность своих действий. Он уничтожит тех, кто не дал жить его брату, не дает жить ему и хочет помешать жить Насте. Его врагов остановит только смерть. И пусть в том, что пострадала Настя, виноват Макс, и он же ведет охоту на Ника, но на Данииле Юрьевиче лежит ответственность за смерть Андрея. Предательство – тяжкий грех. И предателей следует наказывать.

Часы перед взрывом были самыми сложными. Внешне Ник был спокоен – как и всегда, но внутри у него кипел белый ледяной огонь, над которым медленно зажигалась звезда сожаления и усталости.

В начале четвертого он пешком направился к «Милсдарю». Его единственным спутником стал усиливающийся ветер. Нести пакет из-под сока, в котором находился взрывной механизм, было не страшно. Потому что теперь уже черноволосый парень точно знал: он приведет его в действие только после нажатия кнопки лежащего в кармане миниатюрного пульта управления. Страшно было не успеть или сделать что-нибудь не так. А еще было страшно стать таким, как Март, – после убийства это произойдет непременно. Что-то сломается.

Кларский точно знал, что не останется прежним. Он превратится в кого-то очень похожего на старшего брата. Не сразу, не сейчас. Это будет происходить постепенно, почти незаметно, но неотвратимо.

Это пугало.

– Возьми, – всучил кто-то Нику в свободную руку прямоугольную карточку. На ней был изображен яркий рисунок, а замысловатая подпись-граффити говорила, что это флаер на свободный вход на двоих в местный клуб «Rок-zzzона». Ник раньше много бывал в ночных клубах – чаще по делу, но об этом слышал впервые. Наверное, он появился после того, как Кларский покинул родной город.

– Спасибо, – буркнул Ник.

Флаеры раздавал очень высокий паренек с худыми руками и такими же костлявыми ногами, торчащими из широких бриджей цвета хаки. В ушах молодого человека виднелись широкие черные туннели, а одну руку полностью украшала замысловатая цветная татуировка – не такая, какие привык видеть Никита.

– Приходи к нам в клуб, приятель, будут выступать «Связь с солнцем». Отменно, да? – с дружелюбной улыбкой взглянул парень на Ника, приняв за своего. – Сто-о-оп, только не говори, что ты не знаешь группу «Связь с солнцем»!

– Не знаю, – ответил Никита, удивляясь тому, что подобный тип остановил его, чтобы пригласить в рок-клуб.

– Приди и узнаешь, – ничуть не обиделся долговязый. – Крутые парни. Выступают завтра. Начало в девять. Живой звук – закачаешься просто! Приходи и приводи подружку!

Но Кларский уже не слышал его – он шагал дальше.

До цели ему оставалось немного: пересечь нарядный сквер, перейти дорогу по пешеходному переходу и пройти по кварталу, застроенному магазинчиками и барами.

В сквере неожиданно развязался шнурок. Ник беззвучно выругался и опустился на одну из многочисленных свободных лавок. Доску он поставил на землю, а прямоугольный пакет с убийственной начинкой аккуратно положил рядом с собой. Шнурок он завязал быстро, но вставать с лавки почему-то не спешил – время у Ника еще было, и он вдруг решил немного посидеть под солнцем.

Картина перед его кофейно-карими (спасибо линзам) глазами открывалась незатейливая, но умиротворяющая. Высокое чистое небо цвета нежной берлинской лазури, тонкие гравийные дорожки и асфальтированные дороги сквера, посредине которого стоял памятник одному из великих русских писателей-романистов, прямоугольные большие клумбы с цветами, еще не раскрывшими свои бутоны, пятиэтажные, царственные старые дома, обрамлявшие сквер, как рама – картину. Рядом разговаривали на своем воркующем языке голуби, казавшиеся ручными.

Нос парня щекотал запах вкусной домашней выпечки, неведомым образом долетавший с первого этажа одного из домов неподалеку. Ветер трепал искусственные волосы и дул в лицо. Ладони грело ласковое солнце – и оно же опять настойчиво светило в глаза.

Никита набрал в грудь воздуха – так, словно дышит последние минуты жизни. И в голове прояснилось. Впервые с момента происшествия в Настином подъезде он понял, что может думать трезво. Сейчас, сидя под солнцем, он вдруг почувствовал себя так умиротворенно, что его ненависть и гнев отошли на второй план, растворяясь в тяжелом спокойствии.

В его жизни все и всегда шло не так. Но может ли он изменить свою судьбу? Есть ли у него силы на это?

А право?

– Эй, пацан! – окликнул кто-то Никиту со спины громким, чуть гнусавым голосом.

Его давным-давно никто не называл пацаном. В последний раз, кажется, это делал Март. Но ему можно было делать все, что он захочет.

– Пацан, – продолжал гнусавый голос, – дай закурить.

Никита едва не засмеялся в голос – ситуация была совершенно абсурдной. Пока Кларский находился в образе парня-неформала, к нему решили подкатить трое местных гопников, по классике жанра одетых в спортивные костюмы известной спортивной фирмы.

Никита обернулся. Трое молодых людей лет восемнадцати с наглой уверенностью в глазах, присущей только жестоким подросткам, смотрели на нифера, развалившегося на лавке – их лавке! Почему их? Да потому что это их территория!

– Пацан, ты че, не понял? Закурить просят у тебя, – сказал вальяжно, как барин, гнусавый.

Он обогнул лавку, засунув руки в карманы, и встал напротив Никиты.

Тот молчал.

– Не отвечаешь. Невежливый ты, – вставил свои пять копеек его друг.

– Да, я та еще тварь, – неожиданно весело отозвался Кларский, хотя такой ответ был совершенно не в его стиле.

Он предпочитал не говорить, а действовать. Но сейчас, когда он был на удивление умиротворенным – наверное, в последний раз перед своим первым убийством, – что-то странное творилось с ним. Никита плотнее прижал к себе пакет