Гром-девица: попробуй не влюбиться - Сара Элай
Она посмотрела на мою руку так, словно не совсем понимала, что с ней делать. Потом осторожно вложила в мою ладонь свою – маленькую, холодную, как у ящерицы, – и я почувствовала, как дрожат ее пальцы.
– Ида, – выдохнула она почти беззвучно.
Так мы познакомились.
Учеба давалась мне средне. Читала я хорошо, считала тоже, а вот каллиграфия – выписывание ровных, красивых буковок – была моим личным адом. Мои пальцы, привыкшие сжимать рукоять «когтя» и цепляться за скальные выступы, никак не могли совладать с хрупким стилосом. Я то давила слишком сильно, процарапывая воск до доски, то, наоборот, выводила такие бледные каракули, что их невозможно было разобрать. Магистр Левко, наш интеллигентный, среднего возраста с зачесанными назад волосами учитель, заглядывая в мою табличку через мое плечо, только вздыхал и качал головой:
– Береника, милая, ты пишешь так, словно гвоздем по камню. Буквы должны быть легкими, воздушными…
– Легкими и воздушными, – ворчала я себе под нос. – Если я сделаю что-то легкое и воздушное, оно просто сломается.
Ида, напротив, училась блестяще. Она схватывала все на лету. Ее дощечки были покрыты идеально ровными, изящными строчками, похожими на бисерное шитье. Она решала задачи быстрее всех, читала без запинки и даже знала несколько слов на древнем языке, которым записывались магические руны. Магистр Левко не уставал ее хвалить, и каждый раз, когда он это делал, Ида краснела так, что ее бледное лицо становилось похожим на спелое яблоко, и еще ниже опускала голову.
Но были в школе не только уроки. Были еще перемены. И вот там-то и начались настоящие проблемы.
Первую неделю я просто наблюдала. Я вообще люблю сначала смотреть, а потом уже делать выводы. А смотреть было на что.
В школе было много хулиганов. Кроме уже известного мне Зигги
была небольшая группа – трое парней и две девицы, – которые просто мнили себя королями школы. Главаря звали Хром. Это был крепкий, коренастый мальчишка лет тринадцати, с коротко стриженными рыжими волосами, вечно обветренными щеками и маленькими, близко посаженными глазками цвета речной грязи. Его приятели – темноволосые два брата-близнеца по кличке Шустрый и Шершавый – были под стать: крупные, туповатые брюнеты, привыкшие действовать кулаками, а не мозгами. Девицы них на подхвате, хихикали, подначивали и создавали шумовую завесу.
Их любимой забавой было доводить Иду до слез. Методы были разные. То они вырывали у нее из рук дощечку и швыряли через весь класс, заставляя подбирать и выслушивать насмешки. То подкладывали дохлых жуков в ее сумку. То на перемене, когда Ида шла по двору, внезапно ставили подножку, и она летела в грязь, под дружный гогот. Ида не кричала, не жаловалась учителю. Она только поджимала губы, бледнела еще больше обычного и молча вставала, отряхивая платье. Иногда я видела, как у нее дрожит подбородок, но она никогда, ни разу не заплакала при них. Слезы приходили позже, когда она думала, что ее никто не видит.
На меня все посматривали и шептались: «если она нас побьет, она вылетит из школы». И оттого они чувствовали, что у них развязаны руки.
Мне быстро это все надоело.
На следующей перемене я подошла к Хрому, когда он стоял у колодца, пытаясь отмыть расцарапанные руки. Рядом, как приклеенные, терлись Шустрый и Шершавый. Рута и Сибелла держались чуть поодаль. Завидев меня, вся компания напряглась, как стая шакалов при виде льва.
– Слушай сюда, – сказала я, останавливаясь в шаге от Хрома. – Ты меня не любишь. Я тебя тоже. Да, я, как рыцарь, мужлан, завалила буйвола, медведя, дракона, горгулью, я ем на завтрак по три барана со шкурой и шерстью. Можешь сплетничать сколько угодно. Но если ты еще раз хоть пальцем тронешь Иду – если ты скажешь ей хоть одно плохое слово, если ты посмотришь на нее так, что она заплачет, – я сделаю с тобой что-то позорное.
– Чего ты мне сделаешь? – буркнул Хром, но его голос прозвучал совсем не уверенно.
– Тебя выгонят, громила, – пискнула Сибилла, издалека являя собой «команду поддержки» хулигану.
Я улыбнулась. Это была нехорошая улыбка – я знала это, потому что долго тренировала ее перед зеркалом. Мама говорила, что от этой улыбки у нее мурашки по коже.
– Я сниму с тебя штаны, – сказала я.
Повисла пауза. Шустрый и Шершавый переглянулись.
– Чего? – выдохнул Хром.
– Штаны. Я сниму их с тебя. При всех. Посреди школьного двора. А твое исподнее я натяну тебе на бошку. В присутствии мисс Магнолии и магистра Левко, если понадобится. И ты будешь стоять так, с голой задницей, а твоя голова будет в штанах, как в мешке. И все будут смеяться. Даже твои дружки. И пусть меня выгонят, но до конца жизни тебя будут обзывать «панталоноголовый».
Братья-близнецы издали сдавленные звуки, подозрительно похожие на смешки, но тут же замолкли, поймав бешеный взгляд Хрома.
Я продолжала:
– Я повторю это с каждым, кто обижает слабых. Если меня выгонят из школы – к остальным приду домой, позорить их снятыми штанами перед мамой и папой.
Сам Хром побагровел так, что его рыжие волосы, казалось, стали еще рыжее от контраста.
– Ты не посмеешь, – просипел он.
Вместо ответа я сделала быстрое, неуловимое движение рукой – и ремень на его штанах ослаб, штанины поползли вниз. Хром взвизгнул и вцепился в пояс обеими руками, не давая им упасть. Я стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него сверху вниз с выражением крайнего благодушия.
– Проверим? – спросила я ласково.
Он замотал головой и отступил. Я кивнула, удовлетворенная.
– Вот и договорились. Иде – ни слова. Ни жеста. Ни взгляда. Понял?
– Ты пожалеешь о своих угрозах, – выдавил он.
– Что, прости? Не слышу.
– Понял! – гаркнул он так громко, что эхо покатилось по школьному двору.
Я развернулась и пошла прочь. За моей спиной было тихо-тихо.
**”
Ида, конечно, обо всем узнала. Не от меня – школа есть школа, слухи здесь разносились быстрее, чем запах подгоревшей каши. На следующий день она подошла ко мне перед уроками.
– Зачем ты это сделала? – спросила она тихо. – Зачем ты вообще со мной разговариваешь?
– Не знаю, – честно сказала я. – Наверное ты напоминаешь мне младшую сестричку.
Ида заплакала и обняла меня.
– Спасибо. Я помогу тебе с каллиграфией.
– О, нет,