Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

Мое сердце сжимается. Резко, больно, сбивая дыхание. Тимур. Неужели это он? Нет, не может быть.

Кровь отливает от лица, а в висках начинает пульсировать. Сколько Тимуров в этом городе? Сотни, тысячи. Я гоню от себя эти мысли. Это не он. Просто совпадение.

— Хорошо, Богдан, — улыбаюсь ему. — Сейчас Марина расскажет всем громко, что ты здесь и папа за тобой обязательно придет.

Марина кивает и начинает говорить в микрофон, её голос разносится по всему центру, спокойный и чёткий.

Проходит минут пять. Богдан озирается по сторонам, то и дело встаёт на цыпочки, пытаясь разглядеть кого-то в толпе, но папа всё не идёт.

Где же этот папа? Неужели он не слышал объявление? Или ему просто плевать? Злость снова поднимается во мне, но я стараюсь не показывать ее мальчику.

Странно. За все время работы здесь, я видела сотни потерянных детей. И каждый раз это было одинаково: быстрый поиск родителей, облегчение, когда они находятся, и все.

Но с этим мальчиком все иначе. В нем есть что-то такое, что цепляет. Его испуганные глаза, его крошечная рука в моей. Все это вызывает во мне странное, почти материнское чувство.

— Знаешь что? — говорю я, приседая снова. — А давай пока папу ждем, съедим по мороженому? Как тебе идея?

Его глаза тут же загораются, и на лице появляется первая за долгое время улыбка.

— Мороженое? — переспрашивает он радостно.

— Ага! — подтверждаю я. — Самое вкусное!

Поворачиваюсь к Марине, которая уже собирается дать повторное объявление.

— Марин, скорректируй, пожалуйста. Мальчик Богдан ожидает папу в кафе-мороженом «Сладкий Мир», у центрального входа.

Она кивает, улыбаясь Богдану.

— Поняла. Идите, я сейчас все сделаю.

Мы направляемся к кафе, и Богдан уже не всхлипывает, а почти подпрыгивает от предвкушения.

В «Сладком Мире» не так многолюдно, и мы быстро делаем заказ: ему — шоколадный рожок, мне — латте.

Садимся за столик у окна, и я наблюдаю, как он с упоением ест свою порцию, забыв обо всем на свете.

Я отпиваю свой кофе, наслаждаясь моментом относительного спокойствия. И тут, прямо за моей спиной, раздается до боли знакомый, раздраженный голос:

— Бодя, твою дивизию, я сказал от меня ни на шаг! Я что, должен по всему центру за тобой бегать?!

— 6 —

Почему нельзя, как в детстве, просто зажмуриться крепко-крепко, до боли в веках, и исчезнуть? Представить, что тебя нет. Что ты воздух, тень, прозрачная пыль. Что никто тебя не видит. Что не придётся смотреть в глаза своему прошлому.

Особенно, если это прошлое смотрит на тебя глазами ребёнка, которого родила другая женщина. Ребёнка, у которого лицо Тимура, взгляд Тимура, голос Тимура. Да, теперь я замечаю это сходство.

Маленькое, живое напоминание о том, как легко я оказалась заменена, будто сломанная деталь в механизме его жизни.

Я не двигаюсь. Пытаюсь стать невидимой настолько, насколько возможно. Но Богдан уже виновато опускает голову и, шмыгнув носом, тихо говорит:

— Прости, пап…

«Пап». Это слово вонзается в сознание, как заноза, заставляя скрипеть зубами от бессильной злости. Значит, они живут с Настей вместе? Или, как минимум, воспитывают ребенка сообща? Полноценная семья. Ну, да. А как я думала?

Что он до сих пор кусает по мне локти, запершись в своей холостяцкой берлоге? Наивная дурочка! У ребёнка же должен быть отец. Кто-то же должен водить его в сад, лечить сопли, искать по этажам, когда тот сбежал…

— Мы договаривались, Бодя, — не унимается Тимур, раздражённо отчитывая мальчишку. — Я отвлёкся всего на пару минут! Думаешь, мне весело бегать за тобой по торговому центру, как идиоту?..

И тут бывший замечает меня.

Сбивается на полуслове, смотрит с недоумением, будто не верит, что это действительно я, а не фантом из головы.

— Лисён… Алиса?

"Лисёнок".

Почти забытый, до боли интимный обрывок из нашей прошлой, счастливой жизни. Это имя, которое в его устах всегда звучало мягче, чем все остальные слова, предназначенные для мира.

И теперь он произносит его, стоя рядом со своим сыном от другой женщины. Какая ирония, просто театр абсурда. Я не отвечаю сразу. Пытаюсь собрать себя из мельчайших осколков, из которых состоит моё разбитое спокойствие.

Поднимаю взгляд, стараясь держаться ровно, спокойно. Холодно. Чтобы ни одна эмоция, ни одно воспоминание не просочилось сквозь эту защитную маску.

— Привет, — говорю просто, сдержанно, глядя прямо в его глаза. — Нашла его в центре зала. Он был один.

«Ваш с Настей сын,» — добавляю мысленно с усмешкой.

Тимур медленно кивает, его взгляд блуждает, будто ищет точку опоры, но не находит. Он проводит ладонью по своим темным волосам, словно не знает, куда деть руки, и взгляд у него странный. Растерянный какой-то, непривычный для него, всегда такого уверенного.

— Спасибо тебе… за мороженое, — кивает он на Богдана, который с виноватым видом доедает уже почти растаявший десерт.

Бывший достаёт бумажник, суетливо, почти нервно, вытаскивает купюру, значительно превышающую стоимость мороженого, и протягивает мне.

— Не надо, — отзываюсь резко, отшатываясь, будто от огня.

Мне претит брать от него деньги, особенно сейчас. Деньги за то, что я работала нянечкой для его сына? Нет уж, увольте.

— Надо, — отрезает Тимур безапелляционно. — Женщина не должна платить за мужчину. Даже если ему четыре.

Горькая усмешка касается моих губ. Вот он, весь Тимур. Этот стержень, эти принципы, эта щедрость, граничащая с упрямством, — все это когда-то и покорило меня. И не только меня…

На секунду мы оба замолкаем.

Его взгляд падает на папку для рисунков, лежащую на столике рядом с моим кофе. Брови его слегка приподнимаются, и он спрашивает, почти с ностальгией:

— Ты всё ещё рисуешь?

— Немного, — отвечаю я скомкано, не глядя на него. — Просто… для себя.

Он хочет что-то сказать ещё. Я чувствую это. Но не даю ему шанса.

Резко поднимаюсь и хватаю сумку. Здесь становится невыносимо.

Слишком тесно. Слишком много боли в одном пространстве, чтобы продолжать дышать. Это не просто кафе, это поле боя, где схлестнулись прошлое и настоящее, и я чувствую, как начинаю проигрывать.

— Мне пора, — бросаю я, почти не оборачиваясь, мой голос звучит сухо и отстраненно, хотя внутри все горит.

И ухожу. Быстро, почти бегом, растворяясь в плотной толпе, которая, кажется, с радостью поглощает меня. Я