Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна

— Виолетта, — вдруг сказал Селиванов, наклоняясь ко мне через угол стола. — А вы что думаете о сохранении старых зданий? Ваш муж считает, что город должен развиваться, даже если кому-то жалко облупленную лепнину. А у вас лицо такое, будто вы сейчас выступите в защиту каждой трещины.

За столом тихо засмеялись.

Я почувствовала взгляд Богдана раньше, чем повернулась.

Не заводи разговор.

— Я думаю, — сказала я осторожно, — что город развивается не только тогда, когда строит новое. Иногда он взрослеет, когда учится не уничтожать память.

Наступила короткая пауза.

Не опасная. Скорее заинтересованная.

— Красиво сказано, — заметила Лидия Градова.

— И дорого, — усмехнулся Селиванов. — Память обычно стоит дороже бетона.

— Зато бетон редко умеет быть красивым без памяти, — ответила я.

Снова смех. На этот раз теплее.

Я не сказала ничего дерзкого. Ничего против Богдана. Просто одну мысль. Свою. Без разрешения.

Богдан положил ладонь мне на спину.

Со стороны этот жест мог показаться нежным. Муж обнял жену, поддержал в разговоре. Ладонь была теплая, тяжелая, ровная. Но пальцы под лопаткой чуть надавили.

Молчи.

Я сбилась на вдохе.

— Виолетта у нас всегда умела романтизировать старые вещи, — сказал он с легкой улыбкой. — Поэтому я доверяю ей дом, но не бизнес-план.

За столом опять засмеялись.

Не зло. Даже добродушно.

Но у меня внутри что-то тихо осело.

Я улыбнулась вместе со всеми.

Так делают хорошие жены.

После десерта мужчины ушли к окну обсуждать цифры, женщины задержались в гостиной. Лидия Градова рассказывала о дочери, которая хотела бросить учебу и открыть керамическую мастерскую. Аделина Орлова, приехавшая без приглашения и потому особенно уверенная в своем праве присутствовать, слушала с тонкой улыбкой.

— Детям сейчас слишком рано внушают, что любое желание достойно уважения, — сказала она. — Иногда нужно просто выбрать разумный путь.

Она говорила о чужой дочери, но смотрела на меня.

Аделина всегда умела говорить так, чтобы фраза падала сразу в несколько мест.

— Разумный путь не всегда счастливый, — сказала Лидия.

— Счастье переоценивают, — ответила Аделина. — Особенно женщины. Нам часто кажется, что нас должны постоянно слышать, понимать, восхищаться. А семья держится не на этом.

— А на чем? — спросила я.

Она повернула голову.

Медленно.

Я почти пожалела, что открыла рот.

— На умении не разрушать дом из-за настроения.

Гостиная стала чуть тише.

Я могла промолчать. Должна была. Богдан потом сказал бы, что я слишком остро реагирую, что его мать ничего такого не имела в виду, что вечер был важный, а я опять сделала все личным.

— Настроение проходит, — сказала я. — А когда тебя годами не слышат, это уже не настроение.

Аделина посмотрела на меня так, будто я поставила грязную чашку на белую скатерть.

— Виолетта, дорогая, вы сегодня необычно чувствительны.

Дорогая.

Я ненавидела, когда она называла меня дорогой.

Это слово у нее никогда не значило тепло. Только расстояние.

— Наверное, устала, — сказала я.

И снова спасла вечер.

Потому что хорошие жены умеют вовремя отступить.

Гости начали разъезжаться около полуночи. Я стояла в прихожей рядом с Богданом, принимала благодарности, обещала передать рецепт лимонного пирога, улыбалась Роману Селиванову, который шутливо сказал, что если Богдан когда-нибудь уволит всю команду, я одна вытяну его переговоры лучше половины офиса.

— Не подавайте ей идеи, — ответил Богдан. — А то она решит, что пора выставлять мне счет.

Все засмеялись.

Я тоже.

Только Серафима, если бы была рядом, не смеялась бы. Она посмотрела бы на меня своим острым взглядом и сказала: «Запомни, где шутят про твой неоплаченный труд. Там обычно прячут правду».

Когда за последними гостями закрылась дверь, дом будто выдохнул.

На столе остались смятые салфетки, пустые бокалы, крошки миндального печенья, недогоревшие свечи. Помощница завтра придет к девяти, но я все равно начала собирать посуду. Не потому что было нужно. Просто руки не знали, как иначе пережить тишину после чужих голосов.

Богдан снял пиджак и бросил его на спинку кресла.

— Оставь. Утром уберут.

— Мне несложно.

— Виолетта.

Я замерла с двумя бокалами в руках.

Вот теперь начнется.

Он стоял у камина, расстегивал часы. Лицо спокойное. Вечер для него прошел удачно, значит, разговор будет не громким. Громкие разговоры Богдан считал признаком слабости.

— Что это было за выступление за ужином?

— Какое?

— Про память, город, старые стены. Ты прекрасно поняла.

Я поставила бокалы на поднос.

— Меня спросили. Я ответила.

— Тебя спросили не для того, чтобы ты спорила с моей позицией при людях.

— Я не спорила. Я сказала свое мнение.

Он посмотрел на меня с легкой усталостью.

— Вот именно.

Два слова.

И весь смысл нашего брака.

Мое мнение было проблемой не потому, что оно неправильное. А потому, что оно отдельное.

— Прости, — сказала я автоматически.

Богдан устало потер переносицу.

— Не надо извиняться таким тоном.

— Каким?

— Будто я заставляю тебя просить прощения.

Я едва не рассмеялась.

Не потому что было смешно. Потому что иногда абсурд становится настолько точным, что иначе его не выдержать.

— А ты не заставляешь?

Он поднял на меня глаза.

— Сегодня ты весь вечер была странная.

Я посмотрела на него. На мужчину, с которым прожила десять лет. На человека, ради которого когда-то отказалась от стажировки в реставрационном бюро, потому что у него начинался сложный проект и «нам сейчас не до твоих экспериментов». На мужа, который мог заметить слишком яркую помаду, но не замечал, как я замолкаю рядом с ним все чаще.

— Может быть, я просто устала быть удобной.

Фраза вышла тихой.

Я сама не ожидала, что произнесу ее.

Богдан тоже.

Пауза между нами стала плотной.

— Что?

— Ничего.

Я отвернулась к столу, но он уже услышал.

— Нет, повтори.

— Я сказала, что устала.

— Нет. Ты сказала другое.

Я взяла со стола тарелку, хотя она была чистой. Пальцы скользнули по фарфору.

— Богдан, уже поздно.

— Виолетта.

Он подошел ближе.

Я почувствовала запах его одеколона — сухой, древесный, дорогой. Когда-то он оставался на моих волосах после объятий. Теперь этот запах означал только одно: надо собраться.

— Ты считаешь себя удобной? — спросил он.

В его голосе не было вины. Только неприятное удивление.

— Иногда.

— Забавно.

— Что именно?

— Что ты называешь удобством нормальную семейную жизнь.

Я медленно поставила тарелку обратно.

— Нормальную для кого?

Богдан усмехнулся. Коротко, без радости.

— Ты сегодня решила устроить переоценку всего брака?

— Нет.

— Тогда что происходит?

Я хотела сказать: не знаю.

Это был бы безопасный ответ. Женский, мягкий, неопасный. Не знаю, устала, прости, день тяжелый, гости, голова болит. Он бы кивнул, велел лечь спать, а завтра мы снова жили бы как обычно.

Но внутри что-то уже сдвинулось.

Не сломалось.

Именно сдвинулось.

Как тяжелая мебель, которую годами не трогали, а потом вдруг толкнули и увидели на полу светлый прямоугольник нетронутого