Мама для дочери босса - Елена Валерьева

Ненавижу быть взрослой.

Глава 39

Глава 39

Разговор с Арсением об интервью вышел предсказуемо ужасным.

Я нашла его в кабинете. Он стоял у окна, и по одной только спине было видно, что внутри уже идёт полноценная война.

— Влад рассказал вам свою идиотскую идею? — спросил он, даже не оборачиваясь.

— Да.

— Ответ — нет.

— А если я ещё не согласилась?

Теперь он всё-таки повернулся.

— Вы не согласитесь.

— Почему это?

— Потому что я не позволю.

Я медленно выдохнула.

— Вы не позволите? Серьёзно?

— Да.

— Это не очень похоже на уважение к моим решениям.

— Это похоже на защиту.

— Нет. Это похоже на привычку решать за других.

Его взгляд стал тяжелее.

— Я не дам вам выйти под этих стервятников.

— А я, может, не хочу прятаться за вашей охраной, пока из меня делают чёрт знает что.

— Это не вопрос желания.

— А чего тогда? Вашего страха?

— Моего опыта.

— Отлично. А у меня, значит, опыта нет? Я, по-вашему, не умею держать удар?

Он шагнул ближе.

— Вы умеете держать удар. Но я не хочу, чтобы вас били.

Вот как с ним нормально ругаться после таких фраз? Никак.

— Арсений, — сказала я устало, — послушайте. Если я сейчас спрячусь, это будет выглядеть как признание вины. Как будто мне действительно есть что скрывать.

— Мне плевать, как это выглядит.

— А мне нет! Потому что я живу не в вашем мире. Мне потом по этим улицам ходить. Мне смотреть людям в глаза. Мне работать. Мне жить. И я не хочу, чтобы после вашего проекта на мне навсегда висел ярлык девицы, которая пролезла в чужую семью через ребёнка.

Тишина.

Вот теперь попало. Не в его гордость. В моё унижение.

— Ева… — начал он.

— Нет. Дослушайте. Вы можете откупиться, отдавить, закрыть, переиграть. А я — нет. У меня одно лицо. Одна жизнь. И если я хочу сказать правду сама, вы не имеете права меня останавливать.

Он молчал долго. Потом очень тихо спросил:

— А если я скажу, что это не только про вашу репутацию?

Я замерла.

— Тогда про что ещё?

Он подошёл вплотную.

— Про то, что я не выдержу, если вас там размажут.

Сердце дёрнулось. Господи.

— Вы не можете всё время так делать, — выдохнула я.

— Как?

— Быть одновременно невозможным и…

— И?

— И таким.

Он слабо усмехнулся.

— Это у меня плохо контролируется.

— Неудивительно. У вас всё, что связано с чувствами, работает как аварийная система.

— А у вас как будто лучше.

— У меня хотя бы честнее.

— Врёте.

— Иногда.

Пауза.

Я шагнула ближе сама, потому что устала всё время только защищаться.

— Послушайте, — сказала я тихо. — Если я выйду и скажу это сама — не как ваша игрушка, не как участница шоу, а как человек, которому не всё равно на ребёнка, — это будет не слабость. Это будет моя позиция.

Он смотрел на меня так, будто одновременно хотел согласиться и запретить.

— Я должен быть рядом, — сказал он.

— Нет.

— Ева.

— Нет. Если вы сядете рядом, все будут смотреть не на мои слова, а на ваш взгляд.

Он замер. Потому что знал — я права.

— Тогда Влад, — сказал он.

— Тогда Влад.

— И жёсткий формат.

— И жёсткий формат.

— И ни одного вопроса о нас.

Я прищурилась.

— О нас?

Он не отвёл взгляд.

— Да.

— А у нас уже есть это слово?

— К сожалению, да.

Мне пришлось срочно отвернуться, потому что если бы я осталась смотреть на него ещё секунду, никакого интервью не понадобилось бы: всё уже было бы написано у меня на лице.

Глава 40

Глава 40

Интервью записывали вечером в небольшой студии, без зрителей и без прямого эфира. Ведущая оказалась женщиной лет сорока с умными глазами и лицом, которое не обещало сюрпризов. Слава богу. Влад лично выстроил всё так, будто готовил не интервью, а хирургическую операцию.

— Коротко. Чётко. Без истерики. Без слёз. Без романтизации, — повторял он уже десятый раз. — Ты не оправдываешься. Ты обозначаешь границы. Поняла?

— Нет, Влад, я пришла сюда спеть и упасть в обморок.

— Вот за что я тебя люблю — ты даже перед казнью умудряешься кусаться.

— Не называй это так.

— А как? Это медиаполе, детка.

Арсений сидел в соседней просмотровой. Он настоял, что физически рядом не будет. Но я знала — он там. За стеклом. Смотрит. И это добавляло сразу и сил, и паники.

Когда камера включилась, я вдруг перестала слышать всё лишнее. Только свет, вопрос и собственное дыхание.

— Ева, — мягко начала ведущая, — в последние дни ваше имя активно связывают с семьёй Арсения Воронцова и его дочерью. Что вы хотели бы сказать в первую очередь?

Я посмотрела прямо в объектив.

— Что в этой истории есть один человек, которого взрослые не имеют права использовать ни для мести, ни для скандала, ни для репутации. Это ребёнок.

Ведущая кивнула.

— Вас называют «новой женщиной в доме». Как вы к этому относитесь?

— Плохо. Потому что ребёнку не нужна новая женщина как предмет замены. Ребёнку нужны честные взрослые рядом.

— То есть вы не претендуете на роль матери для Майи?

У меня пересохло во рту. Я очень медленно ответила:

— На роль матери нельзя претендовать. Её нельзя выиграть, купить, выторговать или надеть как статус. Если ребёнок вообще когда-нибудь решает, кто для него близкий взрослый, это происходит не по команде и не по красивой картинке.

— А как происходит в вашем случае?

Пауза. Глубокий вдох.

— В моём случае есть девочка, которой сейчас очень тяжело. И если я рядом, то не ради титула. И не ради мужчины.

Ведущая чуть прищурилась.

— Тогда ради чего?

— Ради неё.

Тишина в студии стала почти физической.

— Вам не обидно, что часть общества воспринимает вас как охотницу за положением?

Я усмехнулась криво, безрадостно.

— Обидно, когда люди думают, что бедная девушка по умолчанию не может быть искренней. Что если