Фрагмент - Илья Гвин

— … вернулся?

— Нет.

Крис не понял, о ком именно речь, но от этого стало только хуже. Неполные слова всегда оставляют больше места для плохого.

Когда они разошлись, Крис успел отступить глубже в тень. Рейн прошёл мимо не быстро, не медленно, с тем же ровным лицом, с каким уходил.

Дома он сказал Мире только:

— Ждём до завтра.

— А потом?

— Потом решим.

Мира ничего не ответила. Только встала к посуде и слишком долго тёрла одну и ту же тарелку. Кеш сидел у печи и делал вид, что режет ремешок, хотя нож давно не двигался.

— Он же сказал две недели, — пробормотал Кеш.

Рейн посмотрел на него.

— Иногда задерживаются.

Позже, когда все разошлись, Крис ещё долго не мог улечься как следует. Дом не шумел, просто никто в нём не мог устроиться как надо. Мира дважды выходила в коридор, Рейн долго сидел на кухне, Кеш ворочался за перегородкой, и даже Сая, кажется, не спала.

Крис лежал и думал о том, что Дарн ушёл как всегда: переложил снаряжение ночью, вышел до рассвета, не обернулся у калитки. У него всё важное часто выглядело как обычное. Может, он и сам не ждал беды. А может, ждал и просто не стал оповещать о ней дом раньше времени.

Подумалось и другое, куда хуже: если даже Дарн может просто не вернуться к сроку, значит, порядок вещей вообще не такой крепкий, каким казался всё это время. Не только руины, не только звери, не только Гильдия и слухи у колодца — вообще всё. Дом, поле, калитка, привычка ждать его к вечеру держатся не на камне, а на людях. И если одного такого человека вынуть, вокруг сначала будто ничего не меняется, а потом весь мир начинает понемногу съезжать со своего места.

Под утро Крис всё-таки встал раньше всех, вышел во двор и посмотрел на калитку. Она была закрыта. Дорога к воротам — пустая, серая, без шагов и без пыли.

Дарна не было.

Крис постоял ещё немного и пошёл на поле, потому что ждать в доме уже не мог. Первый удар мотыги вышел слишком сильным, земля разлетелась в сторону. Он остановился, выдохнул, поставил ноги ровнее и вспомнил слова Рейна: не давать страху брать контроль над твоей головой.

Оказалось, это не только про руины.

Дарн не вернулся и это был факт на сегодняшнее утро.

Завтрашнее ещё не наступило.

В день слушания Сая с самого утра была тише обычного.

Не молчала совсем, конечно. Сая вообще не умела молчать по-настоящему. Но в этот раз слова у неё шли не как всегда: не сыпались водопадом, не выскакивали сами собой, а застревали на полпути. Она то поправляла ворот, то трогала край пояса, то разглядывала собственные руки так, будто те могли заранее подсказать, что в ней отзовётся, а что нет.

И было с чего.

Последний год Сая жила этим днём. Не как взрослые живут сроком вылазки или решением совета, а по-детски упрямо и всерьёз: почти каждый вечер садилась тише обычного, закрывала глаза и пыталась уловить в себе хоть что-то похожее на Ци. Потом сердилась, уверяла, что в этот раз почти получилось, и на следующий день бралась за то же самое снова. Для ребёнка слушание и было первым настоящим рубежом. До него ты просто растёшь в доме. После него на тебя уже начинают смотреть иначе.

Мира дважды переплела ей волосы. Первый раз вышло слишком туго да и чуть позже Сая захотела пойти с другой причёской.

— Не дёргайся, — сказала Мира.

— Я не дёргаюсь.

— Тогда не шурши.

Сая замерла на три удара сердца, потом всё равно шевельнула плечом.

Крис смотрел на это с лавки у стены и думал, что сам, наверное, выглядел не лучше. Своё слушание он помнил плохо. Не сам день, не дорогу к площади и не лица вокруг, а только то, что осталось потом: старейшина кивнул, кто-то сказал про средний отклик, Дарн выслушал молча, и на этом всё. Тогда казалось, что впереди ещё полно времени, что до настоящих выводов годы и годы.

Теперь он знал, как быстро эти годы умеют кончаться и как долго может тянуться внутри один-единственный стык.

Четырнадцать ему исполнилось на прошлой неделе. Никакого отдельного дня из этого не вышло. Утром Мира положила ему к миске лишний кусок лепёшки с мясом и ничего не сказала. Кеш, узнав, что уже точно можно, всё утро звал его стариком. Барт на поле фыркнул, бросил: «Ну всё, взрослый», — и тут же перевёл разговор на что-то другое. Дарна не было, и из-за этого сам возраст прошёл как-то боком, будто не наступил, а просто тихо сдвинулся внутри на одно деление.

Но сегодня было не про него.

Рейн вышел первым и подождал у калитки, пока соберутся остальные. Он не торопил Саю и не говорил ничего лишнего, только один раз поправил ей ворот, заметил, что она дрожит, и сразу убрал руку.

— А если я ничего не услышу? — спросила Сая уже на улице.

Рейн смотрел вперёд, на дорогу к площади.

— Значит, ничего не услышишь.

— А если услышу плохо?

— Тогда услышишь плохо.

Сая нахмурилась.

— Ты можешь хоть раз ответить нормально?

— Я и ответил нормально.

Кеш засмеялся, получил от Миры злой взгляд и тут же сделал серьёзное лицо.

К площади шли не только они. Из переулков, с боковых улиц, от северной стены тянулись другие семьи с детьми того же возраста. Кто-то одел ребёнка наряднее, чем нужно для обычного дня. Кто-то, наоборот, будто нарочно вывел сына или дочь в самом будничном, лишь бы не показывать заранее, как это для них важно. Но все шли чуть медленнее обычного и разговаривали чуть тише.

На площади уже поставили три длинные лавки. У колодца стоял старейшина Горн — сухой, как выжженная ветка, с узкими плечами и внимательными глазами. Рядом держался помощник из Гильдии с дощечкой и кистью. Ещё двое мужчин стояли у края навеса, не вмешиваясь, просто смотрели.

Сая сразу прижалась ближе к Мире.

Крис заметил на дальнем краю площади Харнову тётку с младшим племянником. Ещё дальше стояли двое из семьи Кратт. У колодца уже сидела девочка в жёлтой рубахе, совсем маленькая на вид, хотя возраст у неё был тот же. Мать держала её за плечо слишком крепко.

— Сначала она, — шепнул Кеш, кивнув на девочку. — Спорим, расплачется.

— Помолчи, — сказала Мира.

Старейшина поднял руку, и на площади