Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

— Нет, — сказал он.

Подошёл.

Рывком открыл.

Замер.

— Нет.

— Что пропало? — спросил я, уже зная, что ответ мне не понравится.

Он медленно повернулся.

— Карта нижних уровней.

У меня внутри всё опустилось.

Не полная, к счастью. Не все наши новые пометки. Но достаточно подробная старая совмещённая схема с моими правками по западному контуру, отметками закрытых секций, примерными привязками к древнему оборонительному слою и несколькими указаниями, которые в чужих руках превращались не в бумагу, а в оружие.

— Когда ты видел её в последний раз? — спросил я.

— Вчера днём. Я убирал сюда планы после сверки расходных путей.

— Кто знал, где она?

Фиска закрыл глаза.

— Слишком многие. Ты. Я. Лира могла видеть. Бранн — если заходил. Йорген — если смотрел через плечо. И любой, кто достаточно долго наблюдал за архивом.

Мара выругалась.

Йорген стоял молча.

А я смотрел на пустое место на столе и очень ясно понимал: до этой минуты у нас ещё был шанс считать диверсию пробой. Разведкой. Давлением. Теперь всё изменилось.

Теперь у шпиона была карта.

И кто бы ни стоял за ним — Седрик, его люди или кто-то из тех, кого мы ещё даже не подозревали, — он больше не действовал вслепую.

После кражи карты подземелье стало напоминать человека, который пытается вести себя как обычно, хотя уже знает, что у него пропал нож, открыта задняя дверь и кто-то чужой успел посмотреть, где он спит.

Снаружи всё ещё работало.

Новички всё ещё платили за короткий страх. Опытные герои всё ещё спорили о праве на глубокие маршруты. Бранн всё ещё ругался на металл, Мара — на людей, Кранк — на недооценённость его таланта, а Фиска — на любую форму экономической реальности. Но теперь за каждым привычным действием стояла новая неприятная мысль: у кого-то есть карта нижних уровней, старый водосток как вход и, вероятно, достаточно наглости, чтобы снова прийти.

Поэтому, когда Лира заявила, что у неё есть решение хотя бы одной нашей проблемы, я был готов либо ухватиться за него, либо запретить немедленно — в зависимости от степени безумия.

Как выяснилось, оба варианта были уместны.

Я нашёл её в лаборатории, если это слово можно было применить к бывшей кладовой, заставленной пузырьками, котелками, сушёными связками трав, ступками, фильтрами, тряпками, стеклом и тем количеством подозрительных осадков, при виде которых любой разумный человек начинает дышать осторожнее. В воздухе пахло горечью, чем-то металлическим и ещё чем-то, напоминавшим дождь по камню.

Лира стояла над длинным столом и медленно переливала густую серо-синюю жидкость в маленькие тёмные флаконы.

— Если ты сейчас скажешь «у меня хорошая новость», я тебе не поверю, — сказал я с порога.

— И правильно, — ответила она. — Это не хорошая новость. Это полезная.

— Уже тревожно.

Она протянула мне один из флаконов.

Жидкость внутри отливала тусклым серебром, будто кто-то растворил в ней лунный свет и дурное решение.

— Зелье временного усиления зрения в темноте, — сказала Лира. — Для героев, обходчиков, охраны и всех, кому надо видеть внизу не только собственные сожаления.

Я повертел флакон.

— Ты хочешь, чтобы мы продавали людям возможность смотреть в темноту?

— Я хочу, чтобы наши люди перестали зависеть от каждого второго факела. А если продавать — тем лучше.

— И в чём подвох?

Она слишком быстро ответила:

— Побочный эффект умеренный.

— Лира.

— Очень умеренный.

— Лира.

Она вздохнула.

— Ладно. Временное искажение восприятия лиц и мягких тканей.

Я опустил флакон.

— Переведи на человеческий.

— Выпивший некоторое время видит всех окружающих в виде скелетов.

Я молча посмотрел на неё.

— Всех?

— Да.

— Без исключений?

— Практически.

— «Практически» меня сейчас особенно не радует.

Лира пожала плечами.

— На функциональность зрения это почти не влияет. Напротив, контуры становятся даже чётче. Кости, суставы, линии движения — всё читается отлично.

— А то, что охранник, выпив зелье, посмотрит на меня и увидит ходячий труп, тебя не смущает?

— Ты и без того действуешь на людей примерно так же, только медленнее.

— Спасибо.

Она забрала у меня флакон.

— Эффект держится недолго. От четверти часа до часа, в зависимости от дозы. Паника у испытуемых была умеренной.

— У испытуемых?

— Я тестировала на трёх добровольцах.

— Добровольцах?

— На Кранке, одном носильщике и на том парне, который всё равно думал, что уже проклят.

— И как?

— Кранк был в восторге. Сказал, что наконец-то видит людей в их внутренней убедительности. Носильщик блевал. Третий решил, что теперь лучше понимает философию смерти.

— А ты?

— Я увидела, что формула рабочая.

Это было именно в её духе.

Я хотел отказать сразу.

Правда хотел.

Но в последние дни у нас слишком многое зависело от обзора, скрытых проходов и способности замечать внизу то, что не освещено как следует. Если коротко: идея была скверной, а польза — реальной. А самые опасные решения в моей жизни почему-то всегда выглядели именно так.

— Только для внутреннего применения, — сказал я.

— Пока да.

— Малые дозы.

— Разумно.

— И при мне.

— Неразумно, но допустимо.

Первое испытание провели тем же вечером.

Участвовали я, Мара, Йорген и двое обходчиков. Кранк явился сам, потому что слово «зелье» он воспринимал как приглашение, особенно если оно могло закончиться странностями. Фиска категорически отказался пить что-либо, чей эффект описывался фразой «лица временно исчезают, но это не мешает работе».

— У меня и без того тяжёлые отношения с реальностью, — сообщил он. — Не хочу добавлять туда алхимию.

Мы спустились на средний уровень, в неосвещённый учебный коридор, где можно было не тревожить посетителей и при этом проверить, даёт ли зелье хоть что-то, кроме новых причин для жалоб.

Лира раздала флаконы.

— Пить сразу, не залпом, — сказала она. — Если почувствуете холод в зубах, это нормально. Если услышите звон, это тоже нормально. Если начнёте видеть слишком много, скажите мне.

— Что значит «слишком много»? — спросил я.

— Узнаешь.

Я выпил.

На вкус это было так, будто кто-то настоял дождевую воду на полыни, железе и плохом сне. По зубам действительно прошёл холод, потом что-то кольнуло за глазами,