Ледяное сердце эриды - Цитианка

Он шумно выдыхает, откидывается назад, раскинув руки на мох, греется в первых лучах рассвета. Костёр потрескивает, горячий пар срывается с края котелка, смешивается с сыростью утреннего леса. Теоден вдруг вспоминает что-то, шарит в походной сумке, вытаскивает свёрток — плотный лист, свёрнутый пополам и перехваченный грубой верёвкой.

— Кстати, — обрывает паузу, раскручивая узел, — я же всё-таки кое-что для тебя достал, принц.

Он аккуратно разворачивает лист — изнутри пахнет терпкой зеленью, а потом сладостью.

Внутри, между сложенными пластинами, тёмно-золотые соты, липкие, тянутся за пальцами.

— Вот, — он поднимает свёрток, показывает Каину, вытирает ладонь о штанину. — За этим пришлось лезть, знаешь, не в самое удобное место. Но я-то помню, как ты любишь мёд, ради него готов последнюю шкуру сдать.

Он протягивает сверток Каину, осторожно, чтобы не пролить ни капли. Глаза светлеют — доволен находкой, будто это его маленькая победа за сегодняшний день.

Они едят быстро: Теоден ловко разбивает скорлупу, хлебает горячий белок прямо с ложки, фыркает, когда язык обжигает. Мёд не ест, сказал, что не переносит его.

Каин разламывает хлеб, выдавливает каплю мёда прямо на корку, медленно облизывает пальцы, втягивает в себя эту сладость, и в этот момент все остальное — дым, лес, даже дорога впереди, будто отступает. Его лицо чуть смягчается, напряженные линии у глаз становятся не такими острыми.

Принц ест мёд, как человек, который слишком давно не позволял себе ни мёда, ни других лишних удовольствий. Остатки сот бережно прячет в лист, чтобы не растерять ни капли, потом кивает Теодену без слов. Понимают друг друга без благодарностей.

Внутри поднимается странное спокойствие. Пока они едят, я отмечаю, как между ними движется нечто невидимое: короткие фразы, взгляды через плечо. В их мире — всегда кто-то рядом. В моём — всегда кто-то напротив.

— Предлагаю не тянуть до моста, — предлагает Теоден, вставая и привычно встряхивая плечами, будто сбрасывает остатки утренней тяжести. — Если перейдем реку ниже по течению, срежем путь на пару часов.

— Вброд? — спрашиваю тише, чем хотела бы. Внутри тут же поднимается тот самый холод, что всегда тянет к горлу, когда речь идёт о воде. — Насколько там глубоко?

— Что, эрида, боишься водички? — Теоден вытягивает слово нарочито громко, будто проверяет, где именно в моей броне тоньше металл. — Сразу говори, не хватало ещё тебя из реки вылавливать.

— Нет, — отвечаю без заминки. — Просто не люблю мокрые сапоги.

Слова звучат почти лениво, но внутри всё сжимается. Чувствую, как кожа под броней чуть покрывается инеем, будто тело заранее пытается сдержать панику. По колено там воды или по пояс — всё равно. Достаточно, чтобы дно исчезло из-под ног, чтобы холод подобрался к сердцу.

Мы собираемся быстро: остатки костра разбрасываем по земле, чтобы не осталось следа. Теоден хмурится, перебирает сбрую, привычными движениями затягивает ремни на лошади. Я застёгиваю плащ, поправляю ремни, ощущая каждую царапину от новой брони: ткань ещё не приняла мою форму, швы грубы, тянут плечи. Всё это детали, но именно в них сейчас ищу опору.

В голове пульсирует одна короткая мысль: посмею ли я попросить помощи? Или пойду через реку, которая только и ждёт, чтобы утянуть меня на дно? Эриды не умеют плавать, вода всегда тянет наше тело вниз и неважно, как силён ты на суше.

Оглядываюсь на Каина. Он деловито поправляет седло, даже не смотрит в мою сторону, будто даёт мне время собраться или, наоборот, не считает нужным тратить лишний взгляд на мои сомнения.

Может, стоило бы сказать прямо: «Я не справлюсь», но губы не размыкаются.

На мосту, где дерево под ногами, я бы шла первой. Там, где под сапогами — только скользкий камень и глубина, каждый шаг может стать последним.

* * *

К берегу реки мы выходим, когда солнце уже уходит за верхушки сосен. Воздух становится ощутимо прохладнее — сырой ветер гуляет между стволами, норовит пробраться под броню, приносит с собой терпкий запах тины и металлической свежести. Мутная, широкая река разлилась по низким берегам, трава здесь примята, словно кто-то часто переходит в этом месте.

Теоден ловко спрыгивает с гнедой, сапоги с шлепком уходят в мягкую глину у воды. Не теряя времени, он берёт лошадь под уздцы и оборачиваясь через плечо, машет в нашу сторону:

— Только не отставайте, — кидает, скалясь для храбрости. — Лошадь сама почувствует дно, главное не рваться вперёд и не прыгать с камней.

Он первым ступает в воду: по щиколотку, потом по колено. Лёгкая рябь тут же расходится от сапог, срывает с травы ржаво-золотые листья, гнедая осторожно переступает вслед. Когда вода доходит до бёдер, Теоден чуть сбавляет темп — течение ощутимо тянет. Он подбадривает лошадь негромким свистом и осторожно переходит на противоположный берег — там, где уже засыпанный галечником мысок уходит в лес.

Я задерживаюсь у самой кромки, вглядываюсь в поток. Вода мутная, её быстрая гладь уносит по течению прошлогодние листья, пряди мха, тонкие ветки. Поток здесь куда сильнее: на поверхности клубятся тёмные вихри, у самого края вода вымыла землю, оголила корни, валуны, и там, где только что стоял Теоден, уже едва заметны свежие следы.

В груди сжимается тревога. Мысли бегут одна за другой — дно наверняка скользкое, шаг неверный, и меня унесёт; волна хлынет под броню, холод пронзит, не успею вздохнуть, как затянет вниз. Я отвожу взгляд, делаю вид, что поправляю ремень на ноге, проверяю пряжку, будто ищу лишний повод задержаться хоть на секунду на сухой земле.

Лошадь Каина стоит совсем близко, хрипит в сторону реки, топчется на месте. Нервно мотает головой, чует моё напряжение — уши дёргаются в разные стороны, вздрагивают бока.

Принц обходит коня с другой стороны, подходит ко мне.

— Ты говорила, что не попросишь помощи, но я вижу, что она тебе сейчас нужна. — произносит он, протягивая руку. — Поэтому пойдем вместе. Если сорвешься — удержу.

Встречаюсь с ним взглядом. В его глазах — ни иронии, ни раздражения, только решимость. Он протягивает мне ладонь, словно приглашает пересечь не только реку, но и ту грань, где я привыкла быть одна. В груди поднимается знакомое: сказать «уйди», выставить стену, послать его куда подальше, показать, что справлюсь сама. Гордость шепчет — не принимай