После нас ничего не осталось - Даша Черничная

— Можно уйти в преподавание. Я знаю, что ты продолжаешь заочно изучать сферу нейрохирургии и неврологии.

— Я подумаю об этом.

— Вот и все. Держи меня в курсе.

Поздно вечером я запираю дверь, выхожу из подъезда и оглядываюсь по сторонам в поиске заказанного такси, но натыкаюсь на Илью.

— Где мой таксист?

— Отпустил его. Садись, Тамара.

Я сама сказала Илье, что планирую поездку, и меня не удивляет, что он тут. В последнее время Лазарев удивительным образом то и дело оказывается рядом.

По дороге в аэропорт мы молчим. Я расслабленно наблюдаю за дорогой, а Илья поглядывает на меня. Когда он паркуется около здания аэропорта, оборачиваюсь к нему:

— Надеюсь, ты не поедешь со мной?

— Если ты хочешь…

Я размышляю над этим вопросом, понимая, что он может. Вижу ответ в его глазах — стоит мне только сказать, и он правда бросит все и поедет.

— Нет, — качаю головой. — Я хочу сама.

Хмуро кивнув, Илья несет мой чемодан в здание аэропорта.

— Тома, если тебе там что-то понадобится — что угодно, позвони мне, прошу.

— Хорошо, Илья, — отвечаю не сразу.

Я регистрируюсь на рейс, и Лазарев провожает меня на контроль, дальше ему нельзя.

Мы замираем друг напротив друга, мое сердце учащает ритм, в ушах шумит.

Илья притягивает меня за плечи, оставляет быстрый поцелуй на губах и прижимает к себе. Я чувствую, как под моей ладонью сильно бьется его сердце, чувствую тепло этого мужчины и на секунду позволяю себе забыться. Прикрываю глаза, окунаясь в спокойствие и силу его рук.

Илья сам разрывает контакт, отпуская меня.

— Я встречу тебя.

Киваю ему и ухожу. Перелет проходит легко, я даже успеваю поспать. Утром, заселившись в гостиницу, привожу себя в порядок после дороги и еду на прием.

Клиника, в которой принимает Лев Моисеевич Коган, шикарная, будто это и не клиника, а самый настоящий пятизвездочный отель. Администратор за стойкой находит в списке мою фамилию и провожает к врачу.

Перед приемом меня потряхивает. В чате девочки успокаивают и подбадривают, Жанна тоже пишет слова поддержки.

Когда ассистент Льва Моисеевича приглашает меня в кабинет, я иду на негнущихся ногах.

— Присаживайтесь, коллега, — врач встречает меня легкой улыбкой и просит ассистента: — Марина, включай снимки.

На мониторе появляются мои обследования. Коган просматривает их, сверяется с выписками, затем поворачивается ко мне.

— Покажите руку.

Я кладу правую кисть на стол. Он осматривает шрамы, просит согнуть пальцы, потом разогнуть. Выполняю знакомые движения и чувствую привычное раздражение: хочется помочь себе левой рукой, довести пальцы до нужного положения.

— Не помогайте, — замечает он. — Сначала посмотрим, что получается самостоятельно.

Я убираю левую руку на колени. Коган осторожно сгибает мои пальцы сам, проверяет движения в суставах. Некоторое время молчит, и я ловлю себя на попытке угадать заключение по его лицу.

— Пассивное сгибание лучше активного, — говорит наконец. — Суставы позволяют больше, чем вы сейчас можете сделать за счет сухожилий.

— Рубцовые сращения?

— Вероятно, они тоже ограничивают скольжение. Но нужно уточнить состояние самих сухожилий. Если они сохранны и проблема в сращениях, можно рассмотреть тенолиз — освобождение от рубцов. Если полноценного сухожилия уже нет, потребуется реконструкция. Сначала подготовим ложе, при необходимости восстановим удерживающие структуры и поставим силиконовый стержень. Через несколько месяцев, когда ткани будут готовы, заменим его сухожильным трансплантатом.

Коган произносит все спокойно, без обещаний. Я понимаю каждое слово, но почему-то переспрашиваю:

— То есть улучшить сгибание можно? Мне говорили, что моя ситуация необратима.

— Возможности есть, технологии все эти десять лет идут вперед семимильными шагами. Будем разбираться. И чувствительность оценим отдельно: реконструкция сухожилий сама по себе проблему нерва не решит.

Я киваю. Его слова не означают «нет». Мне нужно несколько секунд, чтобы принять хотя бы это.

— Сколько займет восстановление?

— Месяцы. При двухэтапном лечении дольше. Между операциями нужно сохранить и улучшить пассивные движения, после пересадки постепенно учить сухожилие работать. Потребуются ортез, регулярные занятия с кистевым терапевтом и домашние упражнения. Нагрузку будете увеличивать по протоколу, а не по самочувствию.

— Я готова.

Он поднимает на меня глаза.

— Тамара, вы хирург. Поэтому отдельно скажу: улучшить функцию кисти и вернуть руку, которой можно безопасно оперировать, не одно и то же. Второго я пока обещать не могу. Операцию назначим через месяц, через пару недель собирайте анализы.

Я опускаю взгляд. Несколько минут назад мне казалось, что я готова услышать любой ответ. Теперь приходится признать: я все-таки жду определенного.

— Вы правда возьметесь за меня? Я не верю в то, что это возможно, — радость заполоняет меня. — К вам же очередь огромная!

Коган криво усмехается:

— Ваш молодой человек был крайне настойчив в этом вопросе.

Улыбка становится резиновой.

— К-какой молодой человек?

* Тамара *

— Вы меня обманули! — звучит возмущенно и с претензией.

Мы с Ильей переглядываемся.

Как и обещал, Илья приехал в аэропорт встретить меня, но он не один, а с Соней, которая насупившись смотрит на меня.

— Папа обещала, что, когда я вернусь из Германии, ты будешь дома.

Я поднимаю взгляд на Илью, веду головой, предлагая ему самому объясниться с дочерью, — в конце концов, никаких обещаний девочке я не давала.

Илья присаживается перед ней на корточки.

— Сонь, это я виноват. Прости, что так вышло.

Соню определенно такой ответ не устраивает, и она поворачивается ко мне:

— Почему ты уехала?

Вопрос звучит с надрывом. Девочка обижена, ее обманули, практически предали, и теперь она требует ответа.

— Соня, я… я же живу в другом месте, — напоминаю ей робко.

— Но папа сказал…

Лазарев не дает дочери договорить.

— Я бы очень хотел, чтобы Тамара жила с нами, но мы не можем не уважать ее желания, дочка. Она захотела вернуться к себе в квартиру, мы должны принять ее решение.

Соня, кажется, еще больше запуталась.

С круглыми глазами, готовая расплакаться, она поворачивается ко мне:

— Ты не хочешь жить у нас в доме из-за меня?

Вопрос бьет в самое сердце. Высказанный укор заставляет меня подойти к девочке и обнять ее за плечи.

— Нет, ты что. Мы хорошо проводили с тобой время,