Выжить и Заработать - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Клапан для чего? — жестко спросил я.

— Для ТОГО, что в самом фундаменте! — Бездомный ткнул грязным пальцем в пол. — Оно там, глубоко пустило Корни. Аркаша кормит ЕГО вашими страхами, бессонницей, вашими пересдачами и отчаянием, как углем топку, чтобы оно не проголодалось по-настоящему и не… — он оборвал себя, вхлипнул и дрожащим голосом продолжил. — Он думает, что контролирует процесс… Думает, что спасает нас, вписывая студентов в свои формулы… Но я подозреваю, что мел в его руке давно… пишет сам по себе…

Корни. Опять это слово. Записка Влада на кассовой ленте всплыла в моей памяти, и поясницу неприятно потянуло.

Старик вдруг замолчал. Он медленно раскрыл кулак и посмотрел на советские монеты. На самом верху лежали потускневшие пятнадцать копеек.

Его губы затряслись. Острый, трезвый ум ученого на глазах смывало цунами застарелой травмы.

— Пятнадцать копеек… — всхлипнул он. — Две порции компота… Мы взяли две порции вишневого компота в буфете перед тем, как спуститься в подвал… Аркадий еще шутил: «Вот получим Нобелевку, Витя, и купим себе отдельный краник с этим компотом»… Аркаша… Аркаша… ну почему ты не послушал…

Слезы покатились по грязным морщинам, оставляя светлые дорожки на скулах.

— Дед, эй, — я сделал шаг к нему. — Тихо, мы всё поняли.

— Я просил его бросить мел! — закричал Бездомный, раскачиваясь из стороны в сторону и прижимая копейки к груди. — Я кричал: «Оно живое, Аркадий, оно дышит!» А он… он обернулся… И у него вместо глаз была пустая доска… Стертая доска… И мел сыпался из пальцев… Я бросил его! Я просто убежал и закрыл за собой гермодверь!

Старик завыл. Жутко, тонко, как побитая собака. Он рухнул на колени, одной рукой прижимая к сердцу монеты, а другой судорожно схватил кусок угля и принялся с остервенением чиркать по мрамору.

— Надо пересчитать объем… Если изменить вектор страха… Прости меня, Аркаша, переменные не сходятся… Ничего не сходится!

Его глаза снова смотрели в разные стороны. Мда… Якорь у деда снова сорвало. Воспоминания оказались сильнее терапии.

Лера тронула меня за рукав.

— Всё, Кротов. Пойдем. Мы его потеряли.

Я кивнул. Мы тихо отошли от отнорка с теплотрассой, оставив Бездомного наедине с его формулами, компотом и чувством вины длиной в сорок лет.

Честно говоря, сейчас было не то настроение, чтобы обдумывать все… откровения бывшего учёного. Этим можно было заняться завтра поутру. А сейчас… сейчас хотелось загрузить мозг чем-то более практичным, чтобы немного успокоиться..

Пока мы шли назад к платформе, я мысленно открыл в голове новую графу учета. Старые вещи. Советская мелочь, билетики, значки, вообще все, что несет на себе прошлое. На Изнанке это твердая валюта, а в реале лежит по антресолям за копейки. Маржа тут выходила такая, что у меня приятно засосало под ложечкой.

Как знать, может, я смогу это как-то… использовать? Может, договориться с коллекционерами? Если получиться советскую мелочь выкупить по дешевке…

— Кротов, — сказала Лера, когда мы отошли к платформе ждать обратный поезд. — У тебя сейчас такое лицо…

— Какое?

— Как у бабы Нюты при виде «Беломора».

— Не понимаю, о чем ты. Я просто размышляю о нумизматике.

— Ты размышляешь, как скупить все советские копейки в радиусе трех районов?

Фига она догадливая.

— … И о нумизматике тоже.

Из тоннеля ударил свет. За нами шел поезд, и на этот раз я очень надеялся, что дверей откроется больше одной.

Поезд был тот же самый, зеленый, с круглыми фарами и вагонами из другой эпохи. На этот раз двери открылись все, и от такой щедрости мне даже стало не по себе.

Внутри пахло дерматином и почему-то яблоками. Мне даже показалось на мгновение, что я слышу гул голосов.

Мы сели на жесткий диван, и состав тронулся, унося нас прочь от станции с дырой вместо солнца.

— Обратный путь всегда легче, — сказала Лера, глядя в черное окно. — Изнанка любит тех, кто заплатил за знания честно.

— Приятно слышать. А то у меня на завтра инвентаризация, и если я не вернусь, Директор вычтет из зарплаты стоимость меня самого.

— Сколько ты стоишь по накладной, интересно?

— С учетом амортизации и износа жо… поясницы? Рублей восемьсот. Плюс НДС.

Она хмыкнула. За окном на огромной скорости мелькали кабели, ржавые скобы и иногда что-то такое… неправильное. На что лучше не смотреть дольше секунды.

И забыть как можно скорее, словно этого никогда и не видел.

Поезд затормозил плавно, без визга. Двери разъехались, выпуская нас на станцию.

Я шагнул на платформу и сразу понял: что-то не так. Вроде бы та же станция, с которой мы уезжали. Те же колонны, тот же гранит. Но лампы горели чуть желтее, чем надо, а на путевой стене название станции было написано… зеркально. Словно его отразили.

— Лера.

— Вижу, — она уже крутила головой, и обесцвеченные пряди качались в такт. — Это морок. Станция-отражение. Как в зеркале: похоже на настоящую, но левое и правое перепутаны.

— И что зеркало от нас хочет?

— Ничего особенного. Пропустить, — она вытащила из-под кожанки блокнот и щелкнула серебряным замочком. — Это буферная зона между Изнанкой и реалом. Надо просто пройти ее по Правилам, не привлекая внимания, и выйдем в настоящую Москву.

— По Правилам… Обожаю. Каким конкретно?

— Не бежать. Не оглядываться резко. Не читать вслух то, что написано на стенах, — она перелистнула страницу. — И на эскалаторе стоять справа.

— Последнее звучит подозрительно нормально.

— Здешние Правила часто маскируются под обычные. Фишка метро.

Мы двинулись к выходу. Шаги отдавались эхом, слишком гулким для такого зала, словно кто-то на микшере выкрутил реверберацию до упора. Кулон на шее Леры покрылся легкой изморозью, но она сказала, что это норма. Для морока тем более.

Эскалатор нашелся там, где ему и положено. Три ленты, средняя работала, поднимаясь вверх с ровным гулом. Обычный советский эскалатор с деревянными балюстрадами и лампами-факелами.

— Стоим справа, — напомнила Лера, вставая на ступеньку. — Едем спокойно. Наверху вестибюль, за ним турникеты, за ними реал.

— А потом я угощу тебя шаурмой у метро. За счет заведения.

— Заведение