Фрагмент - Илья Гвин

Вир и правда нашёлся там, у старого забора. Сидел на корточках возле воткнутого в землю копья и что-то правил на ремне. Увидел свёрток, поднялся и сразу посерьёзнел.

— Это ещё что?

Крис молча развернул ткань.

Вир присел, провёл пальцами по краю шкуры, по грубому срезу, потом развернул голову зверя так, чтобы лучше видеть челюсть.

— Где взял?

— За первой аркой. У высохшего колодца.

Вир вскинул глаза.

— У высохшего колодца?

— Да.

— Один?

— Один.

Вир качнул головой, но ничего не сказал и снова уставился на шкуру.

— Сам снимал? — спросил Вир, не отрываясь от среза.

— Сам.

Вир коротко дёрнул щекой.

— Это щелевик, — сказал Вир наконец. — Старый уже. Видишь, коготь сточен? И бок весь исшоркан о камень.

Крис присел рядом.

— И что?

Вир ткнул пальцем в старый шрам на боку.

— И то, что такие обычно сидят глубже. Любят сухие щели и низкий камень. К первым дворам сами не выходят, пока дальше у них всё спокойно. А этого, похоже, уже не раз гнали или жали.

Барт скрестил руки на груди.

— То есть?

Вир помолчал.

— То есть дело дрянь, — сказал он наконец. — Если щелевик вылез так близко, значит, его что-то согнало с привычных мест. Или снизу давит что-то посерьёзнее, или в глубине стало слишком неспокойно. Сами по себе они к ближним руинам не выходят.

У Криса снова неприятно шевельнулось под рёбрами.

Вир поднялся.

— Я отцу скажу. И нашим тоже. Пусть не делают вид, будто это просто ещё один плохой месяц.

Потом посмотрел на Криса уже внимательнее.

— Ты как его вообще умудрился убить?

Крис коротко показал копьём объясняя: первый удар принял на древко, потом отступал к колодцу и достал зверя уже там.

Вир слушал молча, потом коротко выдохнул через нос.

— У колодца прижал, значит.

— Прижал.

— Повезло тебе, — сказал Вир. — Ещё бы чуть, и уже он бы с тебя шкуру спустил.

Крис ничего не ответил.

Вир ещё раз глянул на его пальцы.

— Копьё не отпустил — уже хорошо.

— Не отпустил.

— В такой тесноте щелевику только дай добраться до рук — и всё.

Он помолчал и добавил уже тише:

— Ладно. Живой — уже неплохо.

К вечеру страх никуда не делся. Просто сел глубже и уже не дёргал за горло на каждом вдохе.

Под ногтями всё ещё держалась кровь щелевика.

Ладони помнили, как копьё приняло чужой вес и всё-таки не вывернулось.

Нога к этому часу разнылась сильнее, чем сразу после драки. Стоило встать неловко или забыться на шаг, как под коленом и в икре отзывалось тупо, зло, будто зверь всё ещё где-то рядом и только ждал, когда можно будет вцепиться по-настоящему. Крис дважды ловил себя на том, что машинально смотрит на руки. На костяшках уже схватывалась тёмная корка, но ему всё равно чудилось короткое щёлканье зубов у запястья.

Когда дом стих и каждый занялся своим, это не ушло. Наоборот, стало только чище. Стоило на миг закрыть глаза, как двор поднимался целиком: сухой колодец, пыль у плит, низкая серая тень, которая не ломится, а ждёт. Но теперь рядом с этим в голове упрямо держалось и другое. Не только страх. Не только зверь. \

Первая арка.

Двор.

Колодец.

Глухой дворик и завал справа.

Раньше запад тянул его как тёмное пятно, в котором могло скрываться что угодно. Теперь в нём начали проступать места, повороты, опасные звуки, плиты, на которые лучше не ставить ногу, и пустые дворы, где тишина значила больше любого следа. От этого не стало легче. Просто руины впервые перестали быть для Криса одной сплошной неизвестностью. А значит, туда можно было вернуться уже не только на упрямстве.

А за завалом в глухом дворе по-прежнему оставалось то, ради чего Крис полез туда с самого начала, то что звало его к себе неясным теплом.

После щелевика Крис не засел дома. Несколько ночей подряд он уходил в западные руины и выбирался обратно уже перед рассветом. За это время ближний кусок перестал быть для него сплошной неизвестностью и понемногу начал раскладываться на ходы, дворы и тупики.

Дорога у него сложилась быстро: внутренняя арка, двор, где между плитами уже ничего не росло, колодец, верхний обход, потом тесный дальний дворик с завалом справа. Но только этой дорогой дело не кончалось. От неё Крис понемногу расходился в стороны: совался в боковые провалы, щупал трещины под плитами, заглядывал в осевшие ниши, примечал, где сверху тянет воздухом, а где под сводом годами стояла пыль. Один боковой ход уводил в низкий двор, заваленный плоским камнем; в другом под ногой сразу начинала хрустеть мелкая крошка, и оттуда пахло сухой известью. Дважды ему попадались свежие царапины на камне и сдвинутая мелочь в щелях, так что приходилось вжиматься в стену и ждать, пока внизу прошуршит мелкий ночной зверёк или осядет песок. Один раз он и вовсе просидел у колодца добрых полчаса, потому что по соседнему двору кто-то тяжело прошёл и затих так резко, будто ушёл сквозь камень.

Ходил он не зря. В первую ночь Крис вынес маленький мутный Ци-камень, слабый, но настоящий. Во вторую выковырял из-под осыпавшегося жёлоба жёсткий тёмный корень; даже через тряпицу от него потом долго держалась на пальцах сухая горечь. На третью содрал из трещины под плитой пучок серого мха и вытащил оттуда же белёсый лишай. Аптекарь потом долго крутил его в пальцах и велел сушить отдельно.

Днём между этими вылазками всё тоже успело лечь в привычку. Поле. Короткий сон у стены. Пустырь, где Вир молча гонял его с копьём, пока руки не начинали дрожать сами. Потом снова поле, снова дом, снова ночь.

Теперь он возвращался не только с пылью на штанах и царапинами на руках. Что-то из руин уже можно было унести домой или отдать аптекарю. Но всё это попадалось по краям, почти у самого входа. А дальше, за завалом, начиналось то, ради чего стоило лезть глубже.

На четвёртую ночь Крис снова дошёл до дальнего дворика и встал у того же пролома.

До рассвета оставалось совсем немного. Над верхним краем плит уже проступала тусклая серость, от которой камень не светлел, а только делался обманчивее. Поганый час: темнота ещё держится, а глаза уже начинают врать, будто видят больше, чем на самом деле.

Крис опустился на одно колено и заглянул в щель между камнями.

За завалом тянулся тот же